Так вот, только мы лунки в берёзах проковыряли, откуда ни возьмись двое чапаевских верзил:
- А что это вы тут делаете? А кто вам разрешил берёзы губить? Сейчас мы фамилии ваши запишем и штраф присобачим. Ну-ка, сдайте ножи.
Мы, дураки, послушались и сдали. Вооружившись нашими «пиками», чапаевцы мигом сбросили личины добропорядочности – нам по шеям надавали, к девчонкам стали приставать. Те в рёв да бежать. Они приказали нам лечь – мы легли. Один остался охранять, другой в погоню за девчонками. Вернулся с «фонарём» под глазом и выместил злость на нас, лежащих. Потом повели в Чапаевку, в рабство. По дороге увидели гнездо на высокой берёзе и приказали достать грачиные яйца. Ствол гладкий, веток нет – карабкались, карабкались – безрезультатно. Толька Рыбак выше всех поднялся, но и ему не хватило сил до гнезда добраться. Спускаться начал, а один из верзил нож выставил и говорит:
- Спустишься – на «пику» сядешь. Лезь к гнезду.
Тут-то нас лесник и зашухерел. Свист кнута и брань матерная – все врассыпную. Причём мы втроём в сторону дома рванули, а Рыжен с верзилами в Чапаевку. Какой чёрт его туда понёс, сам потом объяснить не смог. Когда его отпустили, через лес идти побоялся и побрёл кружным путём – по дороге из Южноуральска в Увелку. Приплёлся домой только вечером.
Девчонки после этого нас долго презирали. И поделом!
Ребята на улице высмеивали. А потом как-то летом пошли на канал купаться – вот они, чапаевские, числом не меньше, чем у нас ватага. На своём берегу загорают, купаются. Один переплыл, к нам подходит:
- Закурить не найдётся?
А тут поодаль выходят на берег канала Барыга Калмыков с Олегом Духовичем, обиженные – чапаевские у них в лесу грибы отняли и юшку из носов пустили.
- Андрюха! - кричит старший Калмык Шиляю. - Ты ему в рыло лучше дай.
Ну и дали - только не Андрей, а Вовка Грицай. Так треснул, что чапаевский курильщик в канал упал и камнем на дно. Чапаевские вскочили и в воду – хотят на наш берег перебраться и поквитаться. Наши ребята одежду скинули и навстречу. Пошла баталия – старшие в воде дерутся, мы, которые поменьше, камнями с берега врагов забрасываем. Только Андрей Шиляев не поддался общему азарту – одежду скинул, нырнул и вытащил на берег того, что Сула вырубил. Лежит чапаевец недвижимый, даже не вздохнёт – наверное, воды в груди под самую завязку. Вернули его к жизни Барыга с Духом, перебравшиеся на нашу сторону канала. Впрочем, Борька по обыкновению своёму скакал вокруг, тряся руками, а Олег тот приложился – сначала босыми ногами по рёбрам, а потом и кулачищем в морду – поднимает за волосы и бьёт. И получилось – один свою злобу выместил, а для другого и искусственное дыхание, и непрямой массаж сердца, и этот…. как его? …когда током грудь вздымают. Встрепенулся утопленник, перевернулся лицом в глину и пустил фонтан воды изо рта и носа. Потом долго и надсадно кашлял….
Между тем, смяв противника в воде, наши ребята перебрались на тот берег и погнали чапаевцев прочь. До самого леса гнали, а там тормознулись – враг получил подкрепление. Выходят на опушку двое – один с поджегом, другой с обрезом двуствольного охотничьего ружья.
Стой, ребята, осади!
Ну, в принципе, можно и вернуться – чапаевцев мы погоняли, канал остался за нами. Но побитые сами всё испортили – ощутив поддержку, снова кинулись в драку. Все смешались в потасовке – стрелять нельзя, своих заденешь. Поджег в небо разрядили, никого не испугали – дерутся наши парни с прежней яростью, теснят чапаевцев и побеждают. Тот что с обрезом психанул и из обоих стволов прямо в толпу. Витьке Ческидову щёку дробинка пробила и к зубу прилепилась. У Андрюхи Шиляева ото лба отскочила, но кожу пробила - кровь выступила. А Халве три дробинки в бок - под кожей так и синели, пока его отец на операцию в больницу не свозил.
Что тут сотворилось! Наши парни в ярость пришли и погнали чапаевцев через лес до самого дома. И домам в Чапаевке досталось - крушили заборы, били окна. Как ещё не додумались поджечь? Наверное, спичек не было. Потом кто-то крикнул - милиция! - и полуголые мстители ретировались в лес. Милиция действительно приехала - сначала в Чапаевку, а потом, дня два по Бугру катались, очевидцев расспрашивали, но никого не забрали.
Я тогда ещё маленьким был, в начальной школе учился, и скорее очевидцем, чем участником. Теперь подросший, окрепший и возмужавший, в статусе великого вождя привёл своих воинов на берег канала – на то самое место, где мы одержали славную победу над гнусным противником.
- И с той поры, - завершал я рассказ о вышеизложенной баталии, - проклятые чапаевцы страшились нас пуще собственной смерти. Стоило нам показаться на пригорке, они тут же убегали прочь, прячась в своих куркулёвских домах. В лесу боялись собирать грибы, а если попадались, то отдавали всё безропотно.
- Ух, попадись они мне сейчас! - потряс над головой томагавком Евдокимов Вовка.
Но закон подлости (есть такой, иначе его ещё называют законом «бутерброда») гласит – стоит только просвистеть.
- Ух, попадись они мне, - сказал Евдокимчик и раскрыл рот от испуга.
В этот момент мы поднялись на глиняную кручу канала, и нашим изумлённым глазам предстала неожиданная картина - полтора десятка незнакомых парней резались в карты, загорали, купались, брызгались, и от водной феерии берега соединил мостик радуги.
- А это что за клоуны?
Всё разом стихло - только возникшее напряжение вдруг зазвенело тонкой, тоньше комариного писка, струной. Представьте наш облик - разрисованные лица, перья в волосах, а в руках оружие ископаемого человека - и поймёте изумление чапаевцев, привыкших (по моей версии) бегать без оглядки прочь. И нашу растерянность понять несложно - шли, шли, никого не трогали, совсем даже немного бахвалились, и вдруг - оба-на! - клятые чапаевцы.
- А ну, подите-ка сюда! - поднялся высокий совершенно голый парень - трусы он выжимал в руках.
Его предложение прозвучало сигналом к бегству. Ох, и сыпанули ж мы! Никто не преследует, чапаевцы на том берегу канала, а мы чешем без оглядки к укрывшимся за холмами домам. Впереди Витька Серый, последним Гошка. Это понятно – куда ему хромоногому за нами. Добравшись до известного костровища, заспорили.
Серый на меня наехал:
- Какой ты вождь – улепётывал, как трусливый шакал!
- Так ты же первый драпанул, - защищаюсь.
- Без разницы. Ты должен быть примером храбрости для всех. Если бы ты напал на чапаевских, мы кинулись за тобой. А вождя, который показывает врагу спину, нам не надо. Переизберём его, команчи!
Тут же Гошку выбрали, за то, что последним бежал. Балуйчик в лидеры не рвался, но в образ краснокожего вжился основательно – видимо литературку какую-то почитывал. Поднялся, ладонь перед собой.
- Хау, братья, буду говорить.
Все примолкли разом – красиво у него получалось.
- Великий Маниту учит детей своих - нельзя избирать нового вождя, пока жив старый. Быстроногий Олень (Гошка кинул взгляд на Витьку Серого) должен вызвать Мудрого Волка (он чуть склонил голову в мою сторону) на поединок и убить его или погибнуть сам.
Я бросил взгляд на Серого и усмехнулся. Тот съёжился. Гошка продолжал:
- Но команчей слишком мало осталась в прериях, чтобы мы могли позволить им гибнуть от собственных томагавков. Как же поступить?
Гошка простёр руки к небу и голову запрокинул.
Красиво, чёрт возьми! Просто египетский жрец. На худой конец – индейский шаман. Гошка оторвался от контакта с небесами.
- Великий Маниту говорит мне - пусть вождём команчей становится воин, у которого больше всех подвигов.
Потом Гошка сел и объяснил, как вести учёт этим самым подвигам. Орлиными перьями - просто разукрашенное перо «ку» за простой подвиг, с красным кончиком «гранку» за великий. Орлиных перьев нам, конечно, не достать, но можно разукрасить гусиные. А те, что мы носили, индюшиные, вместе с панданами вождь приказал снять – повязку на голову тоже надо заслужить. Тут же, не отходя от кассы, присудили Гошке «ку» за то, что бежал с поля брани последним. А я бы и «гранку» не пожалел за мудрость. И ещё, кликуха Мудрый Волк мне понравилась. Серому тоже – Быстроногий Олень. Тут же Гошку окрестили Твёрдым Сердцем, Вовку Нуждина – Отважным (ой ли?) Бизоном, Вовку Евдокимова – Маленьким Братом. Он не возражал. Впрочем, Гошка добавил, воинские погонялова можно менять в зависимости от обстоятельств и поведения.
Откуда что взял – я просто диву давался.
4
Следующий поход был не удачливее первого. Твёрдое Сердце вёл нас на запад, в дикие леса. На голове его, воткнутое в пандану, красовалось разноцветное перо – единственное на всё племя. Учитывая горький опыт прошлого похода, шли полем, подальше от канала и болота, поближе к кладбищу. Поляна самое уязвимое место - здесь мы как на ладони, всем видны. Другое дело лес – там за любым кустом схорониться можно, там мы у себя дома.
Врагов пока не видно, а вот колодец у кладбища усмотрели. День жаркий – захотелось напиться. Подруливаем. Издали не заметили, а подходим – мама дорогая! – бычара племенной, огромный, как бизон. Поднимается, головой вертит, копытом землю бьёт, ревёт утробно:
- У-у-у! Запорю-у!
Думаете на привязи? Да где там – свободен, дик, ужасен. Откуда взялся? Наверное, из табуна сбежал. Впрочем, выяснить не у кого, да и некогда. Доблестные команчи сыпанули без оглядки. Впереди, конечно, Быстроногий Олень, последним – Твёрдое Сердце. Побежал, повинуясь общему порыву, а потом остановился – куда ему от быка в чистом поле ухромать. Встал намертво, томагавком машет, быка пугает, а тот круги наматывает, рогами целит, готовит последнюю, губительную для Гошки. атаку. Тут я к нему присоединился - игры играми, но как друга бросишь в беде настоящей. Копьё выставил - оно быку будто что-то напомнило, и круги его стали шире. Потом и вовсе, подпрыгнул, боднул рогами воздух и галопом к колодцу – тоже мне, телёночек!
Преследовать мы его не стали, пот холодный утёрли, смотрим, где же храбрые команчи – их и след простыл.
5
После этого приключения неделю не собирались. Тем стыдно - нос не кажут, а мы с Гошкой уйдём за «гору», костёр запалим, испечём картошку – скучно вдвоём.
Потом подваливают, да не втроём, а вчетвером. Пашка Сребродольский в нашем классе учился - когда мы с парнями Рабочей улицы выясняли отношения, он активно против нас дрался, а теперь на Бугор переехал, бугорским стал. С Нуждой они давно дружбу водили - вот тот его и притащил. Уж если кто и был внешне похож на краснокожего индейца, так это Пашка - нос крючком, лицо смуглое, походка рысья. Пришёл не с пустыми руками, а с луком – но каким! Был он сделан из лыжины, с такой убойной силой, что – мама дорогая! И стрелы у него не камышовые, а деревянные, и наконечники к ним не копьянки из жести, а гвозди без шляпок, и на другом конце оперение.
- Мой брат, Ястребиный Коготь, - представил его Нуждасик.
Пашка отрепетированным жестом приложил кулак к сердцу, а потом распростёр его ладонью перед собой:
- Хау, Великие Братья.
Серый с Евдокимовым пристроили свои задницы к костру, как ни в чём не бывало, да ещё спорят - Гошке «ку» за то, что от бешенного бизона не побежал, а мне «фиг на постном масле».
- Ведь я же вернулся, - горячусь. – От меня бычара и драпанул.
- Ты сам драпанул – мы видели.
- Два «ку» заменяется одним «гранку», - важно заявляет Гошка.
Тут Отважный Бизон вываливает из кармана свои богатства:
- Жертвую для племени.
Действительно, то были настоящие сокровища – две курительные трубки и мундштук к ним, наборный, из разноцветного стекла. Одна трубка из слоновой кости в виде медвежьей головы, другая из железного дерева – как кокосовый орех. Одну трубку тут же набили сухими клубничными листьями, вставили мундштук и пустили по кругу, а Бизону единогласно присудили два «гранку». Он стал вождём и заважничал. Позднее я узнал, чего стоил ему этот пост. Была у них дома книжка А. Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Уж как я ни просил её почитать, Вовка упирался:
- Не моя – братова.
Читал урывками, пока в гостях бывал. До середины дошёл, тут её Отважный Бизон и променял на трубки. С кем менялся, не сказал.
Вовка был мудрым вождём - прежде, чем выступить, держал совет. Всех выслушает, ни с кем не спорит, а потом спрашивает Пашку:
- Как пойдём, брат?
- Прямо.
Ястребиный Коготь оказался везунчиком - по его совету шли прямо и без всяких приключений добирались до опушки.
6
После, наверное, недельных блуканий отыскали в лесу отличное место для вигвама. Две огромные лиственницы, смыкаясь кронами, служили форпостом: ветви толстые, пологие, частые – отличный наблюдательный пункт. На них не только сидеть можно, следя за проходящей внизу дорогой, но и лежать, оставаясь невидимым – так были широки и густы. Далее дебри из кленовых зарослей – не продерёшься. Да и кому-то была охота – ягод здесь не видно, грибов таких, «подклёновиков», Природа ещё не сотворила. Словом, место безопасное от ягодников и грибников.
За живым частоколом канадского символа поляна, а на ней огромный куст тальника, как лилия распустившаяся - по краям густо, внутри пусто. Мы там немножечко томагавками почистили, топчаны соорудили. Бечёвкой по периметру стволы подтянули – стены получились. Кроны сомкнулись – крыша непротекаемая. Жилище – лучше и Робинзону не придумать.
Маленький Брат обнаружил это место – ему «ку» в награду. Быстроногий Олень бечёвку дома спёр, которой стены «Вигвама» подтягивали – тоже «ку» получил. Остались мы с Пашкой не «кукованные». Ястребиный Коготь не переживал – правая рука вождя, ему первая затяжка из Вовкиных рук. А мне обидно – не я ли всё это придумал? Хоть бы за идею пёрышко сунули.
Сунули. За победу в состязаниях на твёрдость характера. Нуждасик – вождь, он руководит и судит, а остальные по очереди к столбу пыток. Встаёт мужественный команч к сосне, воины палки в него швыряют. Одна хряпнулась над головой, а я и не вздрогнул – точно рассчитал, что мимо пролетит. Признал меня Отважный Бизон победителем соревнований и «ку» присудил. Появилось первое перо на моей голове и право носить пандану.
С лиственниц – поста дозорного – хорошо проглядывалась лесная дорога. Изредка появлялись на ней пешеходы – грибники с ягодниками. Иногда телега лесника протарахтит, велосипедист какой прокатит. Ездили и машины, но мы их быстро отвадили, свалив высоченную сосну поперёк просёлка. Лесник, уткнувшись в преграду, слез с повозки, внимательно осмотрел пенёк срубленного дерева, сплюнул, почесал затылок и изрёк:
- Ну, и правильно.
Больше мы его на этой дороге не видали.
В дозор ходили по очереди (кроме вождя, конечно), но ни сойкой пропищать, ни кукушкой прокуковать, ни петухом, на худой конец, прокукарекать никто толком не умел. Два пальца в рот – и весь сигнал. По свисту дозорного команчи прекращали всякую возню, прятались в вигвам, готовясь к самому худшему. Потом посылали к лиственницам разведчика. Заметили – от свиста разбойного втягивал голову велосипедист проезжий и сильнее нажимал на педали. Грибники пылили без оглядки прочь. И как-то потихонечку и незаметно отвадили любопытных от этих мест – травой стал зарастать просёлок. Ну и, возгордились команчи, возомнив себя хозяевами леса, в набег захотели - бледнолицых погонять, их дачные сады пограбить.
У меня другие планы были, их и озвучил на Великом Совете, пуская изо рта дым, протягивая трубку соседу:
- Храбрые сыны Великого Маниту! Бледнолицие собаки провели канал по нашим землям. Они хотят осушить Великое Займище и окончательно сгубить нашу природу. Мы должны знать планы трусливых койотов и разведать, как далёко они прорыли свой подлый канал.
Возражал мне Гошка – уж так ему хотелось пошарить по садам - там должна виктория созреть, редиска с батуном выросли, а может ещё что…. В дачных домиках много барахла, которое не будет лишним в нашем вигваме.
- Мы прогнали бледнолицых из наших лесов, - сказал Твёрдое Сердце. – Время напасть на их жилища и спалить все дотла.
Ещё один Хромой Тимур – Потрясатель Вселенной.
- Мой брат выдаёт желаемое за действительное, - заявил Ястребиный Коготь, пустив клуб дыма, и сплюнув в костёр. – В дубравах рыщут бледнолицые собаки, а моим мокасинам не хватает украшений. За скальпами, воины!
- За скальпами! – сказал Маленький Брат.
- За скальпами! – кивнул Быстроногий Олень, принимая от него трубку.
Я не сдавался.
- Найдя исток Канала, мы узнаем Великую Тайну бледнолицых. Мы разгадаем их замыслы и сможем уберечь наше Займище от осушения.
- В котлах наших пусто, - настаивал Твёрдое Сердце. - Наши дети, наши скво (по-индейски – женщины) плачут от голода.
Сказал так убедительно, что вождь бросил взгляд за плечо – уж не плачет ли кто действительно в нашем вигваме? Потом Отважный Бизон не спеша выбил о колено пепел из трубки – что означало окончание Великого Совета. Он поднялся, простёр ладонь над костром, а потом развернул её, будто птицу послал ввысь - гонца к Великому Маниту.
- Закройте рты и готовьте оружие - мы идём к истокам Великого Канала.
Выступили боевым порядком. Впереди Ястребиный Коготь со своим знаменитым Оленебоем (луком из лыжины) наизготовку. Но ещё более воинственным делала его боевая раскраска лица. В этом Пашке равных не было - он всем малевал такие рожи, что, когда у костра смотришь на соседа, вроде бы смешно, а когда в лесу он вдруг выглянет из-за куста, то сердце сразу опускалось в пятки – это что за урод? Приглядишься, нет, вроде бы Витька Серый, но какой страшный – рот закрыт, а оскал виден, глаза прищурены, а блазнится, из орбит повылуплялись. Добавьте к этому эффект неожиданности и душераздирающий вопль.
Таким макаром Пашка до полусмерти перепугал четырёх девиц, уютненько так расположившихся на солнечной поляне вокруг самобранки. Каково чёрта они припёрлись в лес – знать бы. Может, с парнями, которые отошли в кустики. Только никого мы больше не увидели, а визг бивачниц и эхо от него, перекликаясь, растаяли вдали. Твёрдое Сердце деловито свернул самобранку – потом разберёмся – закинул котомку за спину.
А Пашка не унялся. Уже ввиду канала он лишил скупых жизненных радостей влюблённую парочку. Пузан в годах и молоденькая девушка приехали на машине, накрыли скатёрочку на опушке, включили музыку, прижались и тангуют – он в семейных трусах, она в купальнике. Загоральщики!
Пашка из кустов как заорет во всю мочь:
- А-ррра-а-а…!
Мужик скок за руль, девица на заднее сидение. Машина завелась, мужик голову высунул, оглядывается. Тут Пашкина стрела – ш-шурх! – в ствол сосновый рядышком. И Гошка из кустов глотку надрывает:
- Попались! Туды вашу мать …!
У этого вообще голос мужской, басовитый.
Пузан по газам – поляна наша. Трофей достался богатый - колбаса, консервы, газировка и вино в большой оплетенной бутыли. На кустике девушка платье оставила, цветное, шёлковое – мы его тоже прихватили, потом на панданы разодрали.
Всё это мне не нравилось, но катилось мимо моей воли. Нуждасику тоже, но и он молчал. А остальные раскрывали, не таясь, самые гадкие, отвратительные складки своего характера – просто выворачивались наизнанку. Пашка, оказывается, тот ещё тип – кровожадный, беспощадный, большой любитель чужой беды. Вот он подумал, как девушке домой без платья возвращаться? По барабану курносому сыну Виниту её проблемы. Коварный Олень с Жадным Сердцем – большие охотники до чужого добра. Причём, Гошка увидит, сгребёт, на загривок закинет и волочет, а Ногабыстрый ещё и ритуальный танец умудряется исполнить – скачет вокруг, ладошки потирает и припевает:
- Трофейчики, трофейчики, трофейчики….
Маленькому Брату театр блазнится:
- Как здорово! Как натурально удирали.
Тоже мне, Станиславский.
На канале рыбачков прихватили. Три мелких пацанёнка, таких же карасиков на удочки цепляли. С десяток штук уже поймали – весь улов в литровой банке плавает.
Увидали нас, раскрашенных, дар речи потеряли, глазёнками хлоп-хлоп.
- Откуда, стервецы?
- Из Чапаевки.
Коготь их в воду покидал – охолоньте. Олень удочки смотал – пригодятся. Жадное Сердце банку с рыбёшками прихватил:
- Сварим, и тара пригодится.
Дальше идём каналом. Долго идём. Без приключений. Мародёры скуксились – пора назад. Я им:
Тем с награбленным расстаться – нож в горло. Дело катилось к бунту, да шум отвлёк. Выглянули из кустов – там автострада, под ней труба бетонная проходит.
Прямо на глазах ондатра из воды прошмыгнула в дренаж. Ястребиный Коготь быстро сообразил – бегом через дорогу. Труба огромная – чуть голову пригнул и ходишь в ней, а мы рванули за ондатрой. Только она уже навстречу чешет – Пашки испугалась. А тут Маленький Брат её – как завизжит (в трубе-то представляете какой звук), назад рванулся, Серого с ног сбил. Оба упали. Крыса водяная по стенке мимо них и прямиком на Гошкино копьё.
За дорогой канал нырял в овраг, который тянулся до самой реки. Увельки, между прочим.
8
Убитая ондатра принесла Балуйчику «гранку» да ещё «ку» за мешочек, сшитый из её шкуры. Это дело рук деда Калмыка, у которого Гошкина семья квартировала. Твёрдое Сердце сложил в рыжий кошель трубки, акварели и привязал к поясу – теперь он вновь Великий Вождь. Под его мудрым руководством нам жилось сытно и спокойно. Дни протекали так. Придя из дома в лесной лагерь, мы первым делом преображались в краснокожих – раскрашивали лица, цепляли перья и вооружались. Потом шли в набег – крадучись пробирались в ближайшие сады. Объедались зеленью - огурцы уже на грядках пузырились, редиска подросла и кое-где виктория созрела. Шарились в садовых домиках, тянули всё, что плохо лежало - обзавелись кухонной утварью, матрасами, подушками и одеялами. Походный котелок забурлил похлёбкой над костром.
А меня не оставляла мысль переселиться в вигвам насовсем. Ну, или на время, чтобы дома озадачились – куда это я пропал? Сколько не уговаривал друзей – не соглашались. Храбрых команчей страшила ночёвка в лесу. Наконец, Твёрдое Сердце изрёк однажды:
- Хау, мой брат – я с тобой.
Для охраны прихватил из дому собачку – славного пёсика по кличке Моряк. Он умел и любил ездить с отцом на бачке мотоцикла.
В тот день мы сделали набег на околицу Чапаевки, где напали на пасущихся на лужайке гусей. Сначала те пытались сами нас атаковать, но очень быстро разобрались, что к чему, кто чем рискует, и ударились в бега. Одному не удалось удрать - сначала Гошкино копьё поранило ему лапу, потом Пашкина стрела сложила его крылья. Он сидел в траве, будто на гнезде, вертел головой, выгибая шею, и шипел на кровожадных команчей. Мы метали в него томагавки, целясь в голову.
Дорогу, за которой собственно и была Чапаевка, перешёл мужик и направился в нашу сторону. Гуся пришлось взять в плен, а нам с Пашкой Твёрдое Сердце приказал прикрыть отход племени в лес. Мы стали с Ястребиным Когтем плечом к плечу, да ещё храбрый Моряк с нами.
- Ну, иди сюда, собака! – кричал Пашка, размахивая томагавком над головой. – Я сдеру с тебя скальп и пришью к своим мокасинам.
Моряк тоже высказался на своём собачеем языке, что не против цапнуть незнакомца за лодыжку. Мужик в герои не рвался - грозил нам издали кулаком и скверно ругался. Потом добрался до поредевшего гусиного стада и погнал его домой. Мы с Пашкой с достоинством отступили, хотя Моряк был за преследование.
В лагерь добирались не спеша – представляли, что там сейчас творится. Когда пришли, гусак лишился не только живота, но и перьев с головой. Умелые Гошкины руки шарили по его нутру, извлекая на Божий свет вместе с кишками сердце, печень, почки и пупок. Кишки он выкинул, а остальное (выпотрошив пупок) сложил в котелок.
Костёр ярко горел, нажигая угли. Маленький Брат вернулись с Быстроногим Оленем от канала – принесли в мешке глину. Почивший гусак принарядился в неё и закопался в золу. (Пишу эти строки с сарказмом, чтобы заглушить в душе жалостливую струну, зазвеневшую вслед за метким броском Гошкиного копья). Над саркофагом гусака развели костерок поменьше и долго сидели вокруг, давясь слюной. Наконец, варварская пища была готова, и варвары с варварским аппетитом на неё набросились. Язык не поворачивается назвать команчами, этих пожирателей полусырого мяса, хоть и я был их в числе. Скажу, что с гордым видом отошёл – не поверите. И правильно, потому что пища хоть и была труднопережёвываемой, но ужасно вкусной. Набив животы, повалились отдыхать. И объевшийся Моряк с нами – не до кузнечиков пёсику стало с бабочками, не до белок и сорок.
Вечерело. Команчи прибрали поляну – собрали и закопали гусиные останки - сложили оружие и попрощались с нами. По дороге домой они искупаются в канале и смоют боевую раскраску. Нам с Твёрдым Сердцем предстоит Великий Подвиг – ночёвка в лесу.
Закипела похлёбка из гусиных потрохов - Гошка приправил её зеленью. Мы сидели у костра, скрестив ноги, и молчали. Последний солнечный луч скользнул по вершине лиственницы. Небо посерело. Прохлада вошла в лес, и спинам стало зябко.
- Поедим, пока светло, - предложил Великий Вождь.
Наконец темнота сузила поляну до нескольких метров у костра.
- Пора ложиться, - позвал Гошка.
Мы подкинули в огонь валежник и забрались под одеяла. Из вигвама был виден костёр. Моряк, куда-то запропастившийся, вдруг выпрыгнул на его свет, задрал свою собачью морду к небу и завыл. Да так жутко и тоскливо, что волосы на наших бестолковках встали дыбом. Мгновение, и мы у костра.
- Ты что, пёсик?
А он не унимается – наверное, что-то ужасное чует в темноте.
- Пошли домой, - предложил вождь.
- Пошли.
Идти ночным лесом было ещё страшней, чем сидеть у костра. Невидимый в темноте Моряк, то и дело попадал под ноги, визжал, вгоняя в пятки наши сердца.
Опушка. Навстречу, чуть оторвавшись от горизонта, поднималась огромная луна. Её-то нам и не хватало до полной жути. Ведь в полнолуние – давно известно – всякая нечисть вылазит и по земле шастает. В той стороне, где кладбище, будто зарево качается над горизонтом.
- Это фосфор из костей покойников, - Гошка пытается успокоить себя и меня, но лучше бы не говорил.
Лично я про мазарки совсем забыл. Теперь идём полем, вертим головы на все четыре стороны – едва с резьбы не слетают. Назад оглядываемся – не гонится за нами кто из леса? На кладбище озираемся – не скачут ли по полю жмурики? Болото слева – тот ещё подарок судьбы, нет-нет, да и завоет, простонет кто-то там. Жуть! А впереди луна – огромная, в полнеба, завораживающая, леденящая душу. Фу! Господи, не выдай, пронеси!
Одно лишь утешение – огни посёлка, всё ближе, ближе….
Пришли! Живые! Слава тебе…. Маниту!
9
Сестра пытала:
- Где ты днями шляешься? Куда пропадаешь?
Однажды обнаружила на шее несмытую краску.
- Это что – засос?
Ей бы только…. Потом, кажется, дозналась.
- Дошляешься, дошляешься, - вещала она. – Из магнитогорской тюрьмы два уголовника сбежали, по лесам скрываются - поймают и сожрут.
Подняла вверх указательный палец, чтоб подчеркнуть значимость последующего утверждения:
- Но перед тем задушат.
Будто незадушенным, мне что-то светило в зэковских желудках.
Эту новость не спешил выкладывать Великим Братьям, но она была не выдумкой сестры, и вскоре стала достоянием всех. И после этого круто изменилась наша лесная жизнь - команчи перетрусили. На тропе войны или сидя у костра всё чаще стали озираться и вздрагивали дружно от любого неожиданного звука.
Однажды – перед тем грозовые дожди несколько дней держали нас дома – пришли и застали в вигваме раззор. Исчезли припасы – лук, соль, картошка, огурцы. Пропал мешочек с трубками и красками. Остатки оружия обнаружили в потухшем костре. Вместо нашего имущества появилось чужое – пустые бутылки из-под водки и пива. На топчанах в вигваме кто-то ночевал и, возможно, постоялец (цы) ещё не съехал (ли) окончательно, а где-то бродит (ят) поблизости.
Будто в подтверждение этой мысли вслед за далёким раскатом грома совсем рядом, может, вон за тем кустом, вдруг раздалось:
- Бра – адяга судьбу пра-аклиная....
Ужас объял мужественных команчей. Не сговариваясь, мы сыпанули прочь, как будто неведомый враг уже схватил за волосы, содрал, а скальпированные воины сродни убитым – сраму не имеют. Я видел, как бежал Ястребиный Коготь – легко перемахнул сосновую ветвь, преградой выросшую на его пути. Ту же ветку, прыгнув, задел Быстроногий Олень. Она сначала выгнулась упруго, а потом врезала иголками в лицо набегающему Маленькому Брату. Тот ударился в слёзы, и его обиженно-испуганный рёв подгонял нас до самой опушки. Первым, однако, на ней оказался Твёрдое Сердце. Как - загадка природы. Может, улизнул пораньше, незамеченным, а может, дорогу знал покороче.
Вот в этом месте, по законам жанра, следует ставить точку повествованию. Погибло племя могучих команчей - потух костёр, захвачен вигвам. Те жалкие остатки, что спаслись позорным бегством, стыдно назвать Великими Братьями. Это мы понимали и понуро брели полем, а на околице молча, расстались.
10
Первая попытка удрать из дома и перебраться в лес с треском провалилась. Но появился опыт. Теперь я знал, что одному там делать нечего – нужны друзья. Да и с друзьями…. Вот бы нас с Гошкой беглые зеки в шалаше застукали - сожрали точно, как мы гуся, но прежде задушили.
Шалаш в лесу отпал, но у меня в запасе был вариант. За Горьким озером возле военного аэродрома таилась свалка. Там отслужившие свой век стояли самолёты, туда валили мусор из воинских складов, боксов, классов и лабораторий. Я говорю «таилась», потому что мало кто о ней знал. Она была в лесочке и огорожена«колючкой». Не охраняемая, правда, но явно не для всех. Мы там с отцом бывали – я по самолётам лазил, отец для хозяйства что-то приглядел. И там был дот….
Пошёл к друзьям, подбить на авантюру. Гошка выразил желание, Нуждасик с Пашей, а вот братья заупрямились – пока, говорят, магнитогорских беглых урок не поймают, дальше околицы ни шагу. Как трусов уговаривать? Да и надо ли?
Собрались, лица не красим, оружия нет – просто четверо мальчишек вышли за околицу и направили свои стопы на юг. Шли диким полем, задерживаясь лишь на клубничных полянах. Потом засеянным овсом с горохом - полакомились, и карманы стручками набили. Вышли на берег озера Горького - искупались, хотя вода и пасмурный денёк к тому не подбивали. С другой стороны, как не искупаться – такие километры отмахали, а озеро целебное. Вот и подлечились, мимоходом.
Лесок прошли – на опушке ограда из колючей проволоки.
- Стоп, ребята, здесь охраняемая зона.
И показал пример, нырнув под колючку, а дальше ползком да перебежками.
- Кого боимся-то? - пыхтит Нуждасик в спину.
- Тс-с-с, - я палец приложил к губам. – Вон видишь дот? Там пулемёт с солдатом – увидят, ка-ак шмальнут….
- Да пусть стреляет, - Пашка поднялся во весь рост и, не таясь, пошёл вперёд.
Не удалась отцова шутка – а я купился.
Когда-то грозные, «МИГи» увязли в густой траве – самим себе надгробьями. При виде их в моих друзьях вдруг жажда загорелась…. нет, ни открытий, скорее стяжательства. Пашка бросился к ближайшему «истребителю».
- Мой! Мой! – кричит, столбя своё единоличное право на мародёрство.
За ним и другие, словно сорвались с цепи. Тоже мне – крестоносцы в павшем Константинополе! Мне самолёты не нужны – я по ним уже налазился. Пошёл к бетонному строению с амбразурой, выяснить, чем же стращал меня отец. Наверное, это был дот – стены бетонные, а дверь стальная, и единственное окно (амбразура?) зарешечено. Но пулемёта не было – а были здесь диван и кресла, видавший виды столик и буржуйка с трубой в дыру бетонной крыши.
С первого взгляда не трудно догадаться, что нога человеческая давненько здесь не ступала. Так не вступить ли во владение? Нет Маленького Брата – тот быстро б окрестил сиё строение в Башню Тамерлана, иль замок короля Артура. И мне фантазия массу версий подсказала, но ясно было лишь одно – здесь что-то можно замутить.
Зову друзей:
- Идёмте, что-то покажу.
Да где там! Тёмные инстинкты властвовали ими до самой темноты - пока излазали все самолёты, убедились, что оружие и приборы с них сняты, пока нашли, что открутить себе, пока откручивали….
Я натаскал в блиндаж обломков бомботары и растопил буржуйку. Что может быть лучше огня – каминного, печного, пусть даже в маленьком стальном бочонке с трубой? Лежа на пыльном диване, подперев щёку, смотрел на его всполохи, изредка вставая, чтобы в очаг подкинуть. После бегства из леса от пьяного голоса, в моей душе вновь воцарились мир и покой, согласие с собой. Пусть друзья с ног сбились, рыская по свалке – Бог с ними! Они, дураки, ещё не подумали о том, что всё, что они сейчас найдут, открутят, отломают, оторвут – им на себе тащить придётся до дома много километров. Так и случилось….
Впрочем, тяготы дорожные им не исправили характеры – на следующий день пришли и вновь по самолётам разбрелись. Что ж мне теперь со скуки умирать здесь, лёжа на диване? Присоединился к изыскателям, нашёл медные трубки, притащил домой. Мысль туманная бродила – сделать индейское духовое ружьё. Но отец придумал им иное назначение – антенну к телевизору.
- Не возражаешь? – спросил.
Как возразить, если новая антенна уже над крышей? Да и телек с ней стал казать гораздо лучше. Нет, не возражаю.
11
Однажды набежавшая гроза загнала мародеров в дот. Я запалил буржуйку – ребята в креслах, на диване.
- Ну, как вам Цитадель? Здесь можно ночевать и никаких урок не бояться – дверь на запор, в окне решётка. Сюда можно на всё лето перебраться – в лесу грибы, вокруг поля с картошкой – не пропадём.
Ребята согласились.
Нуждасик:
- Нет, без оружия опасно. Стащи у отца ружьё.
На мой отказ:
- Давайте раздобудем автомат.
- Где ж его взять?
- Со склада утащим, или отнимем у часового.
- Он тебе отнимет. Шмальнёт в упор – ему медаль, тебе бушлат сосновый.
- Нет, ну, со склада точно можно упереть – они ж его не охраняются днями.
Заспорили, а я задумался, чего они хотят - неужто вправду что-то воровать? Ведь приглашал их только ночевать, а получаются опять команчи – придумал я, а правили другие и превратили детей Природы в воров садовых. Откуда у людей такая тяга красть чужое? Отец мне говорил, что от монголов – за триста лет владычества испортили славян. Так уж пять сотен лет свободны – пора бы уж забыть чуждую нам страсть….
Пока размышлял, парни договорились на склад напасть. Я был против, но пошёл посмотреть, как у них это получится. За самолётной свалкой была взлётка – взлётная полоса аэродрома, потом стоянка летающих машин, штаб, столовая, казармы, дома офицерского состава и, наконец, склады. Подкрались. Лежим в кустах. Вот они, одноэтажные кирпичные строения без окон с мачтами громоотводов - выстроились, как легионы римлян. Ограждение из колючей проволоки, по углам вышки часовых. Не видно никого. Тишина, как перед боем - лишь цикады заливаются в траве, да кукушка из соседней рощи кому-то срок считает.
- Пойду, - решился Пашка. – Прикинусь грибником.
Попетляв для виду меж берёз, добрался до «колючки». Повертел головой по сторонам и протиснул гибкое тело меж ржавых жал. Тут же на ближайшей вышке показалась солдатская пилотка. Лица не видно – то ли часовой был малорослым, то ли сидел на чём, и лень было вставать.
- Стой! Стрелять буду!
Пашка вздрогнул и замер в позе неандертальца – руки у земли. Вертит башкой, шарит взглядом по траве – никак понять не может, откуда голос.
- Дяденька, - скуксился. – Я за грибами. Смотрите, вон какие подберёзовики стоят!
Пилотка:
- Сейчас шмальну из автомата – грибов будут полные штаны. А ну, брысь!
Пашка вылез из охранной зоны, к нам идёт и вертит головой – пытается понять, откуда голос. Решил, что напоролся на секрет - есть такая форма охранения, когда на каску веточки цепляют, на плечи плащ зелёный. Лежит боец в траве - попробуй, усмотри.
Когда мы разъяснили, Пашка кулаком вышке погрозил. Рядом с пилоткой дуло автомата показалось, и мы задали стрекача.
12
Однако горький опыт воров не образумил.
- Продовольственные склады так не охраняют, - убеждал Гошка, - и вещевые тоже. Подкрадёмся, заберёмся – фляжек натырим, ремней с пилотками украдём, тушенки и сгущёнки.
Два дня бродили по гарнизону, высматривая, где чего бы стащить. Никто нас не задерживал, не прогонял – думали, наверное, что мы из семей военнослужащих и здесь в их домах живём. На третий добрались до свинофермы – была такая в лесочке за складами. Солдаты из неё навоз на тачках возят, туда корма – обратно мясо для столовой. Короче, подсобное хозяйство военного аэродрома. Поодаль притулился склад – длиннющий, с огромными воротами для больших машин. Висит замок и нет охраны. Как не глазели в щели - что там хранится, не смогли определить. Запора не сломать, доски не отодрать. А если приподнять?
Заметил я, что подворотня – огромная доска пятидесятка – зажата направляющими на столбах, но створ воротных не касается. Если поднять один конец, из направляющих освободить, то можно отодвинуть и пролезть.
Так и сделали – нашли рычаг, упором шлакоблок, повисли на одном конце, другой из направляющих подворотню выжал. Чуть отодвинули – образовалась щель, в которую мальчишке пару пустяков пролезть.
Царство полумрака. В углу стоит электрическая зернодробилка, а этого зерна посреди склада целая гора. Я взял в ладонь – колосья пшеницы, ячменя, горох – всё ясно: кормосмесь. Мальчишки смотрят, что с зернодробилки снять.
- Э, кончайте, парни – что хрюшки будут жрать?
Опять облом! Вернулись в Цитадель, а нас там уже ждут – прапор с повязкой на руке и кобурою на боку, боец с автоматом.
- Вы что тут прячете, паршивцы? А ну-ка, руки в гору и шагом марш вперёд.
Идём. О, Господи! Неуловимые команчи в плену - теперь начнутся разбирательства. Впрочем, что нам можно предъявить? Поличных доказательств нет. За «колючку» забрались? Так свалка – территория не охраняемая. Если в ментовку не сдадут, то отбрехаемся. Фамилии наврём и адреса – зачем родителей грузить, ведь это наши личные дела.
Допрашивал дежурный капитан:
- Фамилии? Откуда? Где живёте? Увельские? А здесь, что шляетесь? А ну-ка, Федорчук, им тряпки в зубы, воду в ведре, и коридор чтоб чистотой блистал.
До вечера мы мыли штаб. Когда уже стемнело, нас прапор Федорчук, посадив в дежурный «бобик», отвёз на КПП.
- Вон там ваша Увелка, - махнул на дорогу, теряющуюся за границей света фонаря. – Топайте, а после дождичка снова приходите, грязь с пола отмывать.
Я попросил:
- Ну, что вам стоит – довезете. Мы ночью можем заблудиться.
Прапор:
- Могу пинка для ускорения дать.
13
Дошли, конечно, но какими муками – голодные, продрогшие, усталые. Поклялись отомстить. Да только дальше клятвы дело не пошло – не могу ребят в набег уговорить.
- Есть план, Антоха? Говори. Что толку ноги бить – в такую даль шататься? А Цитадель – ловушка для лохов. Или тебе понравилось у летунов поломойкою работать?
Потом Гошка предложил:
- Давайте хоть зерна потырим.
Три раза съездили удачно. Причём на четверых у нас всего лишь три велосипеда. Я Гошку на рамку посажу, на багажник полмешка ворованных кормов и кручу. Балуевский мешок Пашка везёт.
Отец:
- Откуда корм?
Я соврал:
- У элеватора на свалке нагребли.
Отец в ладонь взял, посмотрел:
- Да, такое и не жалко выкинуть.
Но курам только подавай.
Четвёртый наш набег был неудачным. Сначала, как обычно – доску отодвинули, залезли, нагребли, навьючились и в путь. Навстречу на телеге, запряжённую лошадкой, два бойца везут в свинарник свеженакошенной травы.
- Стоять, орлы! Что везём? Ага, воришки. Попались, сволочи!
Мешки наши отняли и велосипеды тоже на телегу покидали. Поехали. Следом мы бредём:
- Отдайте, парни, не борзейте – нам дома попадёт.
А они:
- Ну, может, отдадим – надо поработать.
Заставили возить тачкою навоз – свинячий, вонючий. Блин! У меня после этого (одежду постирал, обувь помыл) несколько дней руки пахли. Садимся обедать, а сестра:
У неё на глазах руки с мылом вымыл, показал, а за ужином опять:
- Чем это пахнет? Руки мыл?
Ладно, навоз мы из свинарника вывезли, а эти говорят:
- Травы хрюшкам задайте.
Разнесли зелёнку по клетушкам.
- Ладно, - говорят служивые, - велики вам отдадим, если покажите, как зерно крали.
Мы показали.
- Доску назад.
Ох, и попыхтели мы. Ни в какую она, собака, на место заползать не хочет.
- Откройте, - говорим, - ворота – никак она в паз не попадает.
- А вытаскивали вы её с открытыми воротами? То-то….
Потом сжалились – замок открыли, створы сдвинули. Ну, мы доску засунули на место.
- Всё? – спрашиваем.
Только вернули нам велосипеды, подъезжает Федорчук на мотоцикле.
- Ба! Знакомые лица. Опять попались! Теперь с чем?
Узнав, решил:
- Пора мне познакомиться с вашими родителями. Поехали!
Под конвоем направились в Увелку – мы педали крутим, прапор на мотоцикле тарахтит. На первом перекрёстке у больницы Пашка с Нуждасиком, наверное, сговорившись, в разные стороны рванули, кинув нас. Конвойный не переживает:
- Вам не удрать.
Действительно, куда я с Гошкою на рамке?
- Что делать, - спрашиваю, - друг? Может, прыгнешь да через забор – там в чьём-нибудь саду схоронишься.
- Вези меня домой, а сам удрать попробуй.
- Хорошо подумал?
- Меня ведь некому наказывать – тебе же попадёт.
Отец мой тоже за ремень ещё не брался, но, Боже мой, как стыдно перед ним воришкою предстать. То-то будет поводов сестре меня шпынять.
Подъехали к Гошкиному дому. Вышел дед Калмык.
- Ваш пострел?
- А что?
- На воровстве попался - в милицию отдать иль меж собой договоримся?
- Подумаю, - дед не спешил с ответом.
- Этот чей? – прапор на меня кивнул.
- Соседский.
- Ну, думайте. Я ещё вернусь.
И мне:
- Поехали.
Ещё крутя педали к Гошкиному дому, заметил широко распахнутую калитку Печоркиных ворот. Там жил «Уральский парень Вася» с Варварою своей – огромный бородатый и очень сильный мужик. Трезвый – смирнее не бывает, но лишь напьётся – берегись народ. Жена Варвара прячется к соседям, а Вася дома пьёт иль, выйдя, колобродит:
- Я уральский парень Вася. Ты уважаешь трудовой народ?
Попробуй возразить – пьянчуга так кулаком приложится, что в пору хоронить.
Итак, открытая калитка – моё спасение. Васёк, наверное, пьян, жена в бегах. Да будет с ними Бог! Мне б в ворота проскочить, калитку завалить – пусть постучится прапор. Быть может, Васёк ему откроет….
Подъехали. Я прямиком, не прыгая с седла, рулю в ворота. Потом калитку завалил, свой велик за Васин, тут же во дворе стоявший, задвинул – чтоб если вдруг чего, не мой схватили. Бегом в огород, по тележке, приваленной к стене, на пологую крышу сарая взобрался, лёг и замер - жду продолжения событий. Прапор стучит в ворота, требует, чтобы открыли. Вася босой, расхристанный – ну, видно, что хмельной – выходит на крыльцо, прислушивается, к воротам не спешит. Конвойный наш к соседям, но и там завалены запоры – с Васей шутки плохи, когда он пьян. Потыкавшись туда-сюда, прапор вернулся к мотоциклу.
Вася отворил калитку:
- Служивый, слышь, ты не к жене моей приехал?
Прапор оглянулся:
- И к ней, и к вам. Тут паренёк в ворота въехал. Ваш сын? Есть разговор о нём.
У Печоркиных не было детей.
- К Варваре? Заходи – она уж стол накрыла, ждёт тебя.
Прапор, оставив мотоцикл, пошёл к воротам. Потом, будто узрев что-то во взгляде мужика, повернул назад:
- Нет, лучше в другой раз.
- Стой, сволочь, гад, прелюбодей! – Вася вдогонку. – Сейчас я посчитаюся с тобою!
Прапор мотоцикл с толкача завёл, прыгнул в седло, дал по газам и голову пригнул. И вовремя – огромная колода, на которой колют дрова, над нею пролетела. Вася во хмелю и не такие откалывать мог номера.
14
Наверное, неделю с тревогой ждали развития событий, но прапора всё нет – мы осмелели.
- Вот сволочи, хотели наши велики себе забрать.
- А прапор, тот ещё козёл - проклятый шантажист. Жаль Вася не убил его колодой.
- Нет, надо отомстить – нельзя им с рук спускать.
- Что мыслишь, предлагай – обсудим.
Пашка предложил:
- Давайте угоним у них лошадь.
Два дня лежали, хоронясь, у свинофермы - на третий повезло. У привязи оставив запряженного конька, солдаты подались на чьё-то поле – картошку воровать. Прапора-то не было.
- И никого нет, на ферме пусто, - докладывал Пашка, воротясь из разведки.
- Ну, что? – мы переглянулись. - Вперёд?
Отвязали лошадь – она безропотно, повинуясь вожжам, потянула за собой телегу.
Гошка:
- А может, поросёночка прихватим? Потом зажарим.
Я с видом знатока на облучок уселся:
- Мало шума? Погонь и перестрелок не хватает? Ну, покричи – сейчас сбегутся.
Въехали в лес.
- Куда ты правишь?
- Ну, не в Увелку же.
Лесной дорогой добрались до Половинки.
- Что дальше?
- Видите коней? Сейчас лошадку туда направим, телегу бросим здесь.
Распрягли ворованную лошадь, отпустили в поле к коням колхозным – те заржали.
- Сейчас отлупят!
- Не догонят – стреножены они.
Но гривастые и не хотели драться – обнюхались и снова мордами в траву. А тот, что с поросячьей фермы, давай скакать по полю - и взбрыкивал, и на дыбы вставал, и ржал, и ржал, и ржал….
Довольные, что отомстили обидчикам и радость подарили подневольному коню, пошлёпали домой кружным путём – далеко обходя леса с запрятанным в них аэродромом.
15
Наверное, то, что делали мы до сих пор, было поисками темы – она появилась лишь теперь. Ещё когда мы топали асфальтом от Половинки в сторону Южноуральска, Вовка Нуждин сказал:
- Я тоже кое-что придумал.
И поведал. Нам его план коварный весьма пришёлся по душе, и мы его решили в ближайшие же дни осуществить.
Озеро Горькое имеет идеально круглую форму, но весьма разнообразный ландшафт. Его западный берег очень топкий и весь зарос камышами. В них охотники делают скрадки - уток осенью на Горьком видимо-невидимо: тоже прилетают подлечиться перед дорогой дальней на юг. С севера на берег наступает лес – здесь в жаркий полдень отдыхает общественное стадо. И в озере коровки любят искупаться, и в грязи лечебной не дуры поваляться. Восточный с южным берега – отличный пляж. Вода здесь чистая, дно плотное, а побережье – сплошной песок. Под солнцем так, бывает, накаляется, что босым не пройдёшь. Восточный берег наш – отсюда до Увелки километра четыре-три, не больше. Здесь в жаркий полдень выходного дня народу столько собирается, что кажется, посёлок пуст. А южный примыкает к воинской части, там «летуны» обосновались капитально – сделали мостики, туалет. Уборную недоброжелатели потом сожгли, после драки с солдатами на танцах, но мостики не тронули – они ведь всем были по душе. Когда здесь не было вояк, народ сюда стремился – понырять, в песочке загорать и, побранившись, нехотя уйти, когда солдаты приезжали. Им военврачи рекомендовали купаться дважды в день в воде целебной. Перед обедом и после ужина автофургоны привозили сотни две солдат. Пока они снимали обмундирование, командиры разбирались с гражданским населением, выдворяя лишних с ведомственного пляжа. Попадались несогласные уйти. Тогда подавалась команда: «В воду!», и стриженные молодцы прямо по скатёркам-самобранкам, прыгая через тела, неслись к прохладе. На все охи, ахи, визги, писки обывателей, командиры лишь руками разводили – вас предупреждали.
Вот этот пляж солдатский стал местом нашей мести.
Наш славный пиротехник Нуждин Вовка сделал бомбу – карбид, опилки, вода и шарик надувной. Как там срабатывал взрыватель, осталось тайной для меня. Да Бог с ним! Куда интересней был арантураж. Мы нагребли из песка могильный холм, поставили пирамидку со звездой, венки положили. Эти реквизиты притащили с кладбища. Точнее с его свалки – есть такая, куда сваливают мусор, отслужившие кресты, венки и прочие реликты.
Заранее всё приготовив, подъехали с утра пораньше и возвели могилу «Таме-Тунга», под пирамидкою запрятав бомбу. Уехали домой, чтоб не мозолить глаз и не попасть под подозрение. Вернулись ближе к первому солдатскому купанию. Народу уж полно. Мы расположились ближе к ведомственному пляжу. Видим – стоит нетронутой могилка. Люди подходят, смотрят и отходят – всем ясно: чья-то шутка для солдат.
Вот и защитники страны, сто метров пробежаться не хотят – пылят в машинах. Солдаты раздеваются, командиры смотрят пляж. Заминка у могилы «Таме-Тунга» - пытаются понять, что за хренотень. Решаются убрать.
Но только пирамидку повалили - следом взрыв. Фонтан песка взметнулся вверх, а бравые вояки пали ниц, так тренировано, как по команде «Воздух!».
Тут Пашка на ноги вскочил:
- Смотрите-ка, ну, герои!
И:
- Ха-ха-ха-ха…!
За ним весь пляж гогочет, даже те, кто не видал причины.
Немытых увезли, приехали сапёры, миноискателем обшарили всё побережье. А штатские на пляже ржали и шутками служивых доставали.
С той поры могильный холм на южном побережье стал появляться часто - понравилась затея: народу только дай. Хотели, видимо, солдат от мостиков отвадить, но те приняли меры. Перед купанием пляж тщательно осматривался – всё подозрительное проверялось, убиралось. А штатских гнали прочь.
16
- Им надо пляж совсем испортить, - Гошка предложил.
Его затея была проста, хотя трудновыполнима. Он хотел общественное стадо перегнать с северного побережья на южное.
- Они там пору часиков потопчутся, и всё – кранты песку: загадят так, что мало не покажется.
Ему возразили:
- Но ведь и нам тогда там не купаться.
Гошка мрачно:
- Мне надо Паше отомстить.
Пашей звали общественного пастуха. И это та ещё была история. Он как-то Гошку пригласил подпаском – мальчишка за неделю так ухромался, что слёг. Когда поправился, притопал к пастуху:
- Пасти больше не буду. Дай мне расчёт за ту неделю.
Паша:
- Расчёт по осени.
- Ну, дай свои – мои потом себе возьмёшь.
- А если брошу я пасти, думаешь, мне что-нибудь дадут? Догонят да поддадут – по шее. Иди, паси или прощай – дезертирам заработная плата не положена.
Гошка затаил обиду.
Была и у меня причина не любить пастуха. У него была шотландская овчарка по кличке Белый. Она разумно пасла коров, набегавшись за день, без привязи лежала во дворе иль у ворот и никого не трогала. Зимой сидела на цепи и, видимо, поэтому зверела.
Толкались как-то с горки снеговой, и Моряк меж нас крутился – лаял, за полу хватал и стаскивал вниз ребят, вместе со мной защищая вершину. Не та собачка, что в лесу была, другая, старше – много лет у нас жила. Вдруг подлетает Белый и на Моряка. Они сцепились, но силы явно не равны. Мальчишки побежали за Пашей-пастухом, я кинулся на помощь – схватил за хвост овчарку, потащил, чтобы мой пёсик убежал. Белый на меня – порвал шубейку, прокусил через варежку ладонь, и всё пытался в лицо вцепиться. И вцепился, если бы не Моряк – он не убежал, а бросился меня спасать.
Когда я принёс его на руках, он был ещё живой. Отец перевязал ему разорванное горло, оставил в доме. К утру песик околел.
- Дай мне ружьё, - сказал отцу.
- Собака не причём.
Отец взял мою порванную шубку, к Паше домой пошёл.
- Что будем делать, сосед?
- А я причём? Собака, сука, сорвалась с цепи - с неё весь спрос.
- Значит, платить, иль зашивать не собираешься? А ну-ка подойди – скажу на ухо кое-что.
Отец шептаться с ним не собирался, а двинул в скулу. Паша вперёд спиною двор пересёк, упал у будки – Белый ему рыло облизал. С тех пор соседи не здороваются.
Зиму всю Паша грозил:
– В милицию пойду, собакой затравлю….
Весной приплёлся:
- Егор Кузьмич, что в стадо будешь отправлять? Мне надо записать.
А я за Моряка не прочь с ним поквитаться – ведь Белый околел.
В это лето у Паши в подпасках был татарчонок Рафа. Он жил у пастуха, вечерами играл с нами в футбол, у костра покуривал. Говорил, что учится в техникуме, а к Паше пристроился на лето, подкалымить.
- Платит иль ты за хавчик?
- Сказал, что осенью расчёт.
- Обманет. Ты не первый.
- Я мстительный – могу и дом спалить.
- Ну-ну….
Гошка подговорил Рафу нам помочь. Надо только Пашу подпоить, предлог придумать – спиртное мы достали. Рафа придумал. Когда поставили стадо на полуденный отдых, он бутылку самогона достаёт:
- Вчера у ребят в карты выиграл.
- Так ты же мусульманин – тебе нельзя.
- Не пью, а угостить хотел.
Пастух бутылку цапнул:
- Давай. Спасибо. Оприходую. Вот только дояры разъедутся.
Паша в питие меры не знал – бутылки не допив, упал. И Рафа нас позвал. Мы в кустах таились с самодельными кнутами. Конечно, не пастушьи, не плетёные из сыромятной кожи, но щёлкать и они могли, чтобы поднять коров в негаданный круиз.
- Арра! Гей! Гей! Гей!
Стадо поднялось, тронулось и потекло вдоль берега. Сзади Гошка с Вовкой подгоняют, мы с Пашкой сбоку, чтоб не разбежались, а впереди Рафа с кнутом пастушьим на плече и в дудку дует – вылитый Утёсов. За час мы обогнули берег, пришли на пляж. Народ от нас. Коровы катаются в песке, козы на мостиках бодаются.
Пашка потешается:
- На первый-второй р-рассчитайсь! Равняйсь! Отставить! Равняйсь! Смирно! На месте шагом марш! Песню запе-вай! Не плач, девчо-онка, пройдут дожди….
Солдат на пляже не было. Возмущались штатские.
- Вы что творите? Гоните прочь.
- Да они сами. И лучше их не злить, а то на вас пойдут.
Часа три парнокопытные загорали на солдатском пляже. Оставив несмываемые следы, тронулись в обратный путь. Вернулись в лес, к спящему пастуху. За ним на следующий день приехали, пихнули в «бобик» привезли на пляж.
- Это что?
- Не знаю.
- «Блины» коровьи, а вот тут «бобы» овечьи. Откуда?
Паша плечами пожимал:
- Не знаю.
- Не знаешь? Вот тебе ведро, лопата – убирай.
Ослушаться он не посмел – до вечера корпел. Вечером Рафу пытал, но тот плечами пожимал – не знаю мол, стадо до вечера в лесочке загорало: он приглядывал. И все дела. Назавтра только парнокопытные на отдых пришли, за Пашей «бобик» прикатил – пожалуйте на санитарные работы. Хотел пастух подмениться:
- Подпаска вам отдам – он молод, прыток….
Военные:
- А как же воспитательный процесс? Наука впредь.
И так шесть дней. Жалился потом любитель самогона – столько он песка перетаскал, сколь за всю жизнь до этого не поднимал.
17
Что за чушь, Вы скажите, нашли себе забаву – с защитниками Родины так поступать. А я не собираюсь убеждать, что мы наказывали зло. И не хотели вербоваться на службу к дьяволу. Мы мстили? Да нет, скорее мы играли в неуловимых мстителей – и это была наша жизнь. Ну, как не вспомнить без улыбки мой план. Хотя тогда нам было не до смеха.
На мысль натолкнул манекен из магазина – отслуживший свой срок и никому не нужный, стоял в углу двора Увельского сельпо. Мы его выменяли за пачку сигарет у грузчика тамошнего. Укутали в мешок и притащили в лес. На свалке самолётной подыскали одеяние – пилотку, гимнастёрку, бриджи, сапоги. Готов солдатик. Мы его назвали «Бровкин».
В те времена на полпути к озеру Горькому стоял маяк. Ну, может, не маяк. Кто-то говорил, что это геодезический знак на самой высокой точке окрестности, кто – каланча пожарная для лесников. Короче, стояло странное сооружение в виде Эйфелевой башни, ну, может быть, чуток пониже. Там была лестница внутри, чтобы наверх забираться. И не одна, а каждому звену (иль этажу?) своя. Наверху площадка, в её центре – столик. Нет, ещё выше был шпиль, но туда уж точно никто и никогда не забирался. А до площадки добирались, кто не боялся высоты.
С годами это дровяное сооружение пришло в ветхость. Чтобы отбить у смельчаков охоту голову сломать, лестницы убрали. Однажды, поспорив, с Пашкой наперегонки мы забрались по бревнам внешнего периметра до смотровой площадки. Причём Ястребиный Коготь отстал, а ведь он гимнаст. Но чтобы я не хвастался победой, признался – не сил ему недоставало, а храбрости. Он лез потому, что впереди взбирался я. А с брёвен сыпалась труха, и втихаря они постанывали под нами.
На эту каланчу надо было Бровкина поднять. Привязали его к Пашкиной спине, и он полез наверх. Я следом, для страховки. Впрочем, на одно бревно мы опасались вместе залезать - карабкались по перекрещивающимся звеньям. Тяжело. Пашка весь пунцовый – пыхтит и лезет, отдохнёт и дальше. Пока мне легче. Но мне предстоит самый опасный трюк – на шпиль взобраться.
Вот мы на площадке. Мальчишки внизу, как букарашки. Посёлок виден весь из края в край и все леса до горизонта. Как там у поэта? «Стою на вершине, Кавказ подо мной….
Пашка сипит:
- Хватит трепаться – отвяжи.
Я снял с его спины солдата Бровкина.
- Не трусишь?
- Есть варианты? Может быть, на столик встанешь ты, я тебе на плечи….
Пашка головою покачал. Я плюнул на ладони и полез на шпиль – там стропила с мою руку толщиной. Ну, может быть, чуть-чуть потолще…. И все с гнильцой. Сейчас подломится какая – и всё, кранты. Парить буду, как птица в небесах. Как там в песне про Орлёнка:
- Не хочется думать о смерти, ребята, в пятнадцать мальчишеских лет….
Пашка философски:
- Дурак ты, а не орлёнок.
Всё! Я на шпиле. Выше только облака. Сюда, как мне известно, ещё никто и никогда не забирался. Спущусь на землю – будет слава, убьюсь – признают дураком. Верёвку из-за пазухи достал и Пашке кончик вниз спустил. Он Бровкину его на шею намотал. Понятен стал коварный план? Я вверх тяну, Пашка снизу помогает - на стол взобрался. Всё – Бровкин в петле висит, качаясь. Второй конец я закрепил, спустился на площадку.
Пашка подмигнул:
- Небось, ручоночки трясутся?
- Нормалёк. А эти гаврики внизу, смотри-ка, загорают.
Пашка предложил:
- Давай помочимся на них – соврём, что Божья благодать.
На следующий день у маяка столпотворение. Впрочем, заметили удавленика ещё вчера, но пока сообщили, то, да сё…. Смельчаков забраться не нашлось. И вот с утра милиция, пожарные, зеваки…. Впрочем, огнетушители приехали зазря – их лестницы только до второго звена хватало, на каланче таких двенадцать.
Какой-то пьяный шалопай в герои рвался:
- Залезу за пузырь.
Мильтоны его сначала от вышки отгоняли, а потом с собой забрали – вернулись без него, с биноклем.
- Кажись, вояка.
Послали за военными. Те тоже вокруг вышки походили, в бинокли посмотрели, поехали считаться. Вернулись:
- Все на месте.
Так день прошёл. Всю ночь у маяка стояла милицейская машина. Лишь утро осветило крыши, народ из посёлка валит – слух прошёл, что удавленика снимут вертолётом. Ну, как бывает в фильмах – машина зависает, по трапу спускается герой…. У маяка все в сборе – милиция, командование аэродрома, пожарные зачем-то. Ждут вертолёт. Он появился, сел неподалёку. Посовещавшись с руководством, вертолётчики вновь подняли машину в воздух, сделав круг, над вышкою зависли. Ниже, ниже…. От винта по травам побежали волны. Срывает кепки, треплет волосы и уши заложило.
Вдруг шпиль сложился, рухнул на площадку вместе с Бровкиным. Бревно, откуда-то сорвавшись, кувыркаясь, полетело вниз. Народ шарахнулся от маяка. А у меня сердце защемило – чёрт, мог бы так и я!
Подполковник авиации бегом к «УАЗику» и в говорилку:
- Тра-та-та-та…. вашу мать! К ядреней фене улетайте!
Вертолёт, чуть приподнявшись, взял курс на аэродром.
День закончился в бесплодных разговорах. Народ судачит – кому-то надо лезть. Но начальство всё решило по-другому. Наутро подогнали трактор – огромнейший бульдозер из карьера. Основание маяка опутал стальной трос. Зевак оттеснили на безопасное расстояние. Трос натянулся – маяк охнул, подломился и рухнул, взметнув облако пыли и пепла. Нет, то был не пепел – труха древесная, кружась, накрыла всю ближайшую окрестность. Прощай достопримечательность Увелки, свидетель моей отваги глупой!
Когда из-под обломков Бровкина достали, народ за животы схватился:
- Ну, лиходеи! Ну, забавники!
Майор милиции в сердцах фуражку натянул на брови:
- Гад буду, если не дознаюсь. Вот тогда попляшут у меня.
Нам его клятва не понравилась.
- Линять надо, - сказал Нужда.
И Пашка согласился:
- А я сегодня ж к тётке в Златоуст уеду.
Гошке некуда линять. И мне придётся за компанию страдать, трястись от страха в ожидании ареста.
18
Но жизнь – непредсказуемая штука.
Дома отец:
- Поедем к деду сенокосить.
Кинул в мешки (они специально из брезента сшиты и крепились по бокам у заднего сиденья мотоцикла) сети, лодку надувную, и мы поехали в деревню. Петровка вся жила последним происшествием. Механизатор чинил свой трактор, и то ли где искра случайно проскочила, то ли чиркнул спичкой неудачно, прикуривая – вдруг вспыхнула на нём пропитанная ГСМ одежда.
- Огненным столбом носился. Его б догнать, сбить с ног, землёю забросать. Да где там – не смогли. Сам упал. Когда в больницу повезли, ещё дышал, а там скончался.
Ночью приснился сон. Иду я по Петровке – пусто, тихо и потому тревожно. Вдруг из-за угла Человек Огня (весь из огня – руки, ноги, голова) орёт:
- Ага, попался!
Я через улицу стремглав, на лавочку запрыгнул, махнул через плетень. Он следом, и за ним занялся пламенем плетень. Подумал, этак он село спалит, и припустил до озера. По мостику промчался, на котором бабушка половики стирает, и в воду сиганул.
Утром отец:
- Горазд же ты пинаться. Что сон дурной?
- Ещё какой! – и рассказал.
Погода скуксилась – утреннее небо из края в край забито дождевыми облаками.
- Ой, как не вовремя, - заохал дед, но сел на Тарпоган (мотовелосипед) указывать дорогу.
Приехали. Пока отец лодку надувал и сети ставил, я выкосил кружок, дед нарубил жердей – из свежих и пахучих трав мы сделали шалаш. Егор Иванович развёл костёр, поставил рогатульки, повесил котелок, шурпу (похлёбка из картошки с салом) варить. Мы взялись за литовки. Косить траву отец меня учил давно. Я когда ещё маленьким был, в руках литовку удержать не в силах, ходил по ряду за отцом – смотрел, как косит он. Мне чудились картины битвы: отец – былинный богатырь, литовка – меч, а травы – полчища монголов. Отец переиначил всё по своему – расхвастал мужикам:
- За мною ходит по пятам, силёнок нет, но голова работает – всю технику отцову перенял. Теперь попробуй, угонись за ним.
И сейчас мы шли с ним шаг в шаг – только что литовка у меня в руках поменьше и ряд получается поуже. Не заметили, как полдень подоспел, и кашевар зовёт к обеду.
Поев, отец прилёг:
- Хорошо косить – не жарко.
Дед:
- Да кабы дож-то не пошёл.
И накликал. Пошёл – мелкий, нудный, частый. Шуршит в листве, шуршит в траве, будто змея к лягушке подбирается.
- Грибной, - отец залез в шалаш. – Сынок, айда-ка прикемарим пару часиков - глядишь, пройдёт.
Но не прошёл. Затушил костёр. Испортил настроение деду.
- Надо сворачиваться.
Отец, поспавший два часа, поднялся бодрым:
- Косить-то хорошо.
- Ага, испортите покос. А друг зарядит на неделю?
И батя сдался:
- Ну ладно, мокрым в шалаше ночёвка – тоже не курорт. Езжай, Егор Иваныч – сети сниму, и мы тебя догоним. А ты, сын, залезай в шалаш – успеешь по дороге взмокнуть.
Вдыхая ароматы скошенной травы, прислушиваясь к шёпоту дождя, я думал – как здорово, однако, жить в лесу. Нет ни страха, ни сомнений – а почему? Да потому что рядом отец. А я-то убежать хотел из дома.
В дождь, говорят, хорошо спится. И не заметил, как уснул. Но, кажется, лишь на мгновение, потому что слышу вдруг шаги - нет, не шаги, а ритмичные потрескивание, попшикивание приближаются. Ещё не вижу, но знаю – сюда идёт Человек Огня. О, Господи! Что предпринять? Сорваться и бежать иль затаиться в ворохе травы. Может, закричать – отец не далеко, услышит.
Голос отца:
- Сын, спишь? Вставай – поехали.
Так спал я или нет? И этот Огненный Мужик – он что, всю жизнь будет меня преследовать?
Два дня пережидали непогоду, потом вернулись в лес – косили, сгребали подсохшую траву, копнили, стаскивали копна в стог. Под копёшку сена протолкнём две жерди, нам с дедом по концу, а два отцу – вот так и тащим. Спилили огромную берёзу, на неё поставили зарод.
Егор Иваныч:
- На осень прошлогодней хватит, но только ляжет снег, подгоним трактор – и айда, пошёл.
Спали в шалаше. Дед с поля привёз полыни, настелил – и аромат, и комары носа не суют. Ели уху, шурпу, грибами приправляли суп. Пока мы упираемся, дед домой смотается – курятины варёной привезёт. Крышку с кастрюли снимет, сунет мне под нос:
- Бабка гостинец выслала – переживает: как там внучок.
А в кастрюли блинчики в меду. И кринку молока дед не забыл. Моя любимая еда!
Отец посмеивался:
- Смотри не лопни – такого аппетита дома не являл.
Дед уважительно:
- Работником растёт.
Отец:
- Агарковская кровь.
- Ну-ну….
Отстрадовали. Отец хотел домой уехать в тот же день, но дед вцепился:
- Ладно, только без соседей. А то, как загуляем, и завтра не уедем.
Дед:
- В чём тут грех?
Отец усмехнулся – наверное, подумал: вот Шилкина порода.
Поели, выпили, запели. Я заскучал. Отец, наверное, тоже. Зовёт:
- Пойдём, искупнёмся.
Вышли со двора.
- Петровка. Здесь же молодость моя прошла.
Спустились к озеру, поплавали.
Отец, одеваясь, рассказал:
- Как-то с приятелем поплыли поохотиться на уток. На середине лодка кверху дном. Ружья утопили, самим бы не уйти на дно – за плоскодонку держимся, орём. Да разве кто услышит? Кому-то надо плыть. Я скинул сапоги – держись, друган. До берега добрался, нашёл другую лодку и спас приятеля.
- А ружья так на дне остались?
- Да проржавели уж давно. Вот сапоги б достать – резиновые, им ни чёрта не будет.
Берегом прошлись, поднялись переулком.
- Смотри, вот дом брата Фёдора.
Я вывеску прочёл:
- Да тут же «Почта».
Это теперь. А раньше Фёдор жил с семьёй. Все померли, а дом продали государству.
Остановились у покосившегося, заброшенного строения.
- Когда-то кузня здесь была – горн горел, звенела наковальня. До войны Трофим Пересыпкин работал молотобойцем. Помнишь? Да мы ж были у него. Живёт на берегу озера, один, за Каштаком. Геройски воевал – Героя дали. А теперь блажит – хотя, наверное, контузия.
В отце, наверное, пацанство разбудилось – по выщерблинам кирпича полез к дыре в решётке окна. Я, понятно, следом. Протиснулись вовнутрь. Оказались на внутреннем балконе.
- Это клирос, - пояснил отец. – Здесь хор церковный пел во время службы.
Прошли на винтовую лестницу, ведущую на колокольню. Она крута, загажена помётом, и в пустые окна вылетают голуби. Поднялись до звонарни. Здесь колокола нет, а вот обзор на много километров.
- Вон там, - пояснял отец, - за каштакскими лесами большое озеро Бутаж. Вон справа от Межевого Мышайкуль – тоже ничего. Вон Татарское – в войну там соль варили.
Глади указанных озёр, сливаясь с горизонтом, размывали дымкою его.
Я повернулся на восток:
- А там одни леса.
- Леса сплошные до самого большого океана.
- Мне кажется, я его вижу.
- Да ты, брат, Острый Глаз. Когда-то здесь на колокольне в зарок мешок оставил.
- Клад зарыл?
- Считай, отрыл – слово себе дал, не брать чужого. И сдержал.
Помолчал, раздумывая, вспоминая.
- Говорят, поп здесь клад закопал: церковь-то богатая была – золотые оклады икон, серебряная утварь. Когда его турнули из села, уехал налегке. Значит, церковное всё здесь осталось.
- Давай поищем.
Отец чуть перегнулся из окна:
- Видишь поповский дом?
- Я знаю. Потом в нём была школа. Сашка в ней учился и брал меня с собой в саду его дождаться.
- Вот говорят, между церковью и школой прорыт подземный ход. Если он есть, то клад, наверное, там.
Я загорелся:
- Ну, давай отыщем.
Отец усмехнулся:
- Многие пытались.
- Нам повезёт.
- С наскока вряд ли. Давай подумаем, а как придумаем – вернёмся.
Ночью приснился сон. Маяк выше колокольни, да к тому же стоит (теперь уже стоял) на пригорке. С него, решил, я точно угляжу далёкий берег океана. Забрался на площадку – не видать. Полез на шпиль, и как во сне бывает – сорвался. Лечу вниз головой, ударился о балку, перевернулся, потом ногами, снова головой…. Летел, кувыркаясь, как то бревно. Упал в объятия Огненного Человека….
Мы ночевали в сенях, тут электрического света нет. Отец пристроил на табурет керосиновую лампу и листал газеты времён его партийного здесь руководства – дедов архив. Я храпака давил, уткнувшись носом в стенку. Отец поднялся, костяничного кваску попить. Я бац по табурету и рыбкой вниз. Лампа разбилась, полыхнул огонь. Ладно, отец меня вовремя схватил – а то б обжёгся. Пол в сенях земляной – так что, без последствий. Вот лампа….
Утром батяня сгонял в магазин, купил провод, лампочку, патрон и выключатель. Провёл дедам свет в сени.
Наша петровская командировка мне душу повернула – хватит бездельничать и в игрища играть, делом надо заниматься. Чтоб польза от него была – и людям радость, и семье прибыток. Вон парни, оба сверстники мои, достали где-то денег, бензопилу купили «Дружба» и ходят по дворам, брёвна пилят на дрова. Бензопилу мне не купить, но есть обыкновенная пила «Дружба-2», которую за ручки надо дёргать. К приятелю пошёл, подбить в напарники. Но Гошка что-то заартачился.
А мне приснился сон. Залез в Петровке я на колокольню и опять сорвался. Всю винтовую лестницу прокувыркался – одежда, руки и лицо в помёте птичьем.
- Помёт? – сестра, услышав сон, сказала. – Это к деньгам – разбогатеешь, братик.
Сон, как говорится, в руку – тем же днём, приходит Вовка Нуждин и с ним браты-акробаты Витька Серый с Вовкой Евдокимовым. Зовут в морские разбойники податься. Нуждасик в драном тельнике и фетровой зелёной шляпе – ну, вылитый разбойник. Он эти реквизиты выменял у речников в Саратове на Волге, где у бабушки своей от мусоров скрывался.
- Кого вы грабить собрались? Не лучше ль делом заниматься? Давайте, попрошу у отца лодку, и моху надерём - просушим, продадим: он у строителей в цене.
- Как-то не серьёзно морским бродягам мохом заниматься.
Ну, блин, артисты погорелого театра.
- Пойдёмте Гошку позовём, - я вроде согласился.
- А, семейные трусы, - недобрым взглядом встретил нас Балуев.
И братья съёжились под ним. Они не только родственниками были, но и жили в одном доме на две семьи. Теперь это называют двухквартирным коттеджем. Ну, а тогда попроще – «семейные трусы». Только Гошка в слове «трусы» поменял ударение.
- С этими? – на предложение приятель мой скривился. – Ни в жисть!
Братья молча отвалили, потом Нуждасик, и я, поколебавшись, вслед за ними.
- Нужна хата, - роль лидера в затее взял на себя владелец шляпы, - где мы будем совещаться, прятать награбленное и оргиями заниматься.
- Выроем землянку.
- Где?
- На Острове, конечно.
Островом называли участок суши между Займищем и Денисовским болотом и их смыкающимися лиманами. Рай для пернатых – чаек, чибисов и куликов. Иной раз и утиные здесь находили гнёзда. В засушливые годы, когда лиманы пересыхали, на Острове паслась скотина.
Вброд лиман пересекли, пошли по Острову.
- Где ты тут хочешь рыть землянку? – Я Вовкину идею низвергал. - На два штыка лопату сунешь – и вода. А обзор? Ты посмотри – вся Лермонтова улица на виду, сверху вниз. И так же мы с неё. Пойдём отсюда, что-то покажу.
Вернулись с Острова, ушли за гору, поднялись на соседний холм.
- Смотрите, - я ребятам показал, - здесь Коли Томшина стоял блиндаж.
Зияющая в земле яма была полузасыпана преющим навозом, каким-то мусором и, наверное, трупами животных – запах ещё тот.
- Он глубиною в человечий рост. Здесь были столик, нары, печка с трубой. Мы резались тут в карты, скрывались от дождя, от взрослых. Никто из посторонних не знал о блиндаже – так он был замаскирован, что по нему пройдёшь и не заметишь. Даже на люке входном росла трава.
- А труба?
- На неё ведро дырявое надели – не догадаешься.
- А потом?
- Корова копытом через крышу провалилась и сломала ногу. Пастух вызвал хозяев – те блиндаж нашли, бензинчиком облили и подожгли. Теперь здесь свалка.
- Так ты зачем сюда привёл? – Нуждасик возмутился.
- Я к тому, что даже запрятанный в чаще наш вигвам нашли, а землянку…. Гиблое дело, мужики.
И мужики хором приуныли. На следующий день Нуждасик пришёл один.
Я с новым предложением:
- Не хочешь с мохом связываться, давай ловить пиявок и сдавать в аптеку.
- Мы будем бармалеями, а айболиты пусть трясутся. Нам нужна лодка, Толян. Смотри.
Он развернул белую тряпку, запачканную тушью. Приглядевшись, с трудом различил череп с перекрещивающимися костями. Да, не Пашкиной руки творение.
А Вовка воодушевлённо продолжал:
- Мы поднимем «Весёлый Роджер» на мачту и захватим всё болото. Нужна лодка.
Я ещё не видел ни пользы, ни резона в его затее, но друг мой так горел идеей, что не заразиться было трудно.
- Ну, давай поищем брошенную.
В поисках ничейной лодки обшарили весь берег от лимана до канала. Безрезультатно. Отчаявшись, мой праведный приятель предложил:
- Собьём замок – угоним чью-нибудь.
- Ни за что. Люди строили, а ты – «угоним»….
Вовка помрачнел:
- И что, кранты?
- Искать надо, искать – должны быть брошенные лодки. Зимой, когда по болоту носишься, их столько в камышах….
И мы нашли. За каналом, в чапаевских владениях. На берегу заливчик был средь камышей, а дальше проход на Большой плёс. Она здесь в одиночестве стояла, отличная посудина – вместительная и сухая. Видно, что не брошенная, но без прикола.
Немного поборовшись с совестью, задавив её аргументом, что чапаевские нам враги: когда-то нож отняли, обидели и осрамили в глазах девчонок – решился:
- Наша будет.
И Вовка, эти же решив проблемы, согласился.
Шеста в лодке не было. Нужен был шест.
Вовка:
- Домой сгоняем.
- Вернёмся только завтра, а завтра её здесь может и не быть.
- Пойдем, поищем.
Пошли искать. В лесу можно было срубить сосёнку иль берёзку, обтесать – но чем?
Притопали к садовому кооперативу, известному набегами команчей. Подкрались, осмотрелись. Не раз уж ты страдал от нас, так потерпи ещё, браток. Вовка узрел скворечник на шесте – его и взяли. Птичий домик был пуст: середина августа – птенцы все на крыле.
Вернулись к берегу, спустили лодку на воду, вошли в проход через камыш. Вот теперь мы точно джентльмены удачи – если не повезёт, и вдруг сейчас столкнёмся с другой лодкой, то нам не убежать, не унырнуть и не уплыть. Придётся сдаться на милость победителя. А с разбойниками в открытом море разговор прост – петлю на шею и на рею.
Бог милостив – осилили проход, идём по Большому плёсу. Здесь тоже можно встретить рыбаков или любителей кувшинок. Но чисто. Плёс глубок – нашим шестом здесь не оттолкнёшься. Я сел на лавочку (по-пиратски – баночку) и стал грести шестом, ну, как байдарочник веслом.
Нуждасик восторгается кувшинками:
- Смотри, какая прелесть! Белые лилии! А вон жёлтенькие! Надо их домой нарвать.
- На, рви, – я место уступил ему с веслом.
Вовка гребёт, пыхтит, ругается - кувшинки стеблями за шест цепляются и не дают грести. Наконец, проход с плёса на наше побережье. Я снова на корме с шестом, а в камышах запутались и остаются наши страхи. Когда вышли на прибрежную чистину и к дому взяли курс, разговорились даже, а то всё шёпотом шептались.
- Тогда уйдём в набег. Перетащим фрегат в канал, по нему спустимся в Увельку, а по ней до Уя доплывём. Из географии известно, что Уй в Урал впадает, тот в Каспийское море, а там Персия. Туда сам Сенька Разин за зипунами хаживал, и мы его путём.
- Вот это мысль, такое плавание мне по душе. Но нынче не успеть – до школы две недели. Давай хорошенько подготовимся, а следующим летом рванём. Не с саблями и кистенями, а с фотоаппаратом – всё, что увидим, заснимем и пошлём в журнал «Вокруг света». Ещё статью напишем – прославимся и денег огребём. Только лодку надо спрятать.
Облюбовали место – там заросли рогоз на самый берег выходили. Мы проход пробили. Ступили на сушу и ног не замочили. Поднялись на пригорок, на столб высоковольтной линии залезли, и так смотрели, и вот этак – не виден наш линкор.
- Мы назовём его «Пенитель моря», - Вовка пафосно изрёк. – Поставим мачту, флаг поднимем.
Из-под тельника извлёк карикатуру на «Весёлый Роджер».
- Дай сюда, - я к уголкам две проволочки привязал, полез на столб.
Он, знаете, такой – весь в перекладинах, стальной и изоляторами держит три толстых провода. Я наверх залез – провода натужено гудели, перегоняя электроток в далёкие края. И ветер пел печально, прочь отгоняя облака. Когда я стяг пиратский привязал, он им заполоскал. Спустился вниз.
- Флаг поднят, сэр, - Нуждасику отрапортовал.
Каждый раз, когда мы шли к «Пенителю моря», нас ещё издали приветствовал «Весёлый Роджер». А лодку до Великого Похода решили благоустроить, чтобы можно было на ней отдыхать, мечтать и не бояться непогоды. Пошныряли за околицей среди сеновалов, нашли толстой стальной проволоки на дуги, куски брезента, рубероида. Обрёл линкор наш крышу и стал похож на джонку у китайцев.
Попался на глаза двухведёрный котёл из чугуна, на боку у него трещина была – поэтому, наверное, и выбросили.
- Мы из него двигатель для лодки сделаем, - Нуждасик говорит. – А щель заварим.
Пёрли чугунину в поте лица. На отдыхах пытал:
- Как ты из него двигатель собрался делать?
Вовка:
- Внизу огонь, в котле вода, сверху герметичная крышка и сопло, направленное в воду. Огонь горит, вода кипит, пар через сопло толкает лодку.
Ну, ясно, второй станок для производства стрел. Это к тому, что Пашка никому не доверял «Оленебой», сетуя, что стрелы в дефиците. Отважный Бизон вызвался изобрести станок, который боеприпас для лука делать будет штабелями. Чего-то там нарисовал, долго объяснял устройство, а как потребовали, сделай – отмахнулся: делай сам.
Котёл мы всё-таки допёрли, сделали из него очаг, два кирпича подложив на днище лодки. Теперь в «Пенителе» тепло, можно печь картошку. Я за своё:
- В походе нам здесь жить придётся – может, для пробы заночуем.
Но прохладны августовские ночи. А тут и сентябрь подошёл.
Мы с Вовкой в школьной библиотеке нашли карту Южного Урала, скопировали на кальку. Принялись чертить маршрут и тут узнали, что Уй приток Тобола, который сам к Иртышу стремится, впадающему в Обь.
- Не в Каспий мы попадём таким путём, а в Северный весь Ледовитый океан.
- Ну и что? - корсар Вовка не охладил свой пыл. – Там есть что снять! Там даже интересней!
- Только холодней.
Нужен был фотоаппарат, засвидетельствующий Великое Плавание. Пошли в универмаг, присмотрели, приценились. Тридцать два рубля – таких денег нет, и никто никогда не даст. Надо зарабатывать. Я вновь заговорил о «Дружбе-2», а Вовка притащил газету – там на тему о пожарной безопасности составили большой кроссворд. Кто разгадает и пришлёт, может рассчитывать на призы. И в списке наград был фотоаппарат. Мы с приятелем взялись за дело. После уроков до закрытия сидели в читальном зале районной библиотеки, обложившись книгами по пожарному делу и Большой Советской Энциклопедией.
Всё разгадали, отослали, ждали фотоаппарат. Но вмешался случай.
Может от охотничьего костра или случайно брошенного окурка прибрежная трава у канала загорелась. Огонь перекинулся на заросли рогоз. Сильный западный ветер языки пламени до небес поднял и погнал в сторону посёлка.
Мы были в школе, а народ собрался за околицей. Судачат, чёрт с ним, болотом – нехай всё сгорит, но пламя надо не пустить к сеновалам и в посёлок. Вооружились лопатами, вызвали пожарных. Трактор подогнали – на пути огня, вдоль берега межу вспахали. Добро своё спасли и отстояли. А «Пенитель Моря» сгорел, так и не достигнув берегов Северного океана.
«Весёлый Роджер» зимой ешё висел, цепляясь одним уголком за столб. Мы под ним прошли с отцом на лыжную прогулку. А весной его не стало – должно быть, ветром унесло.
Нет флага, сожжён фрегат, распалось «береговое братство».
20
Бабье лето вместе с теплом вернуло романтические настроения, неутолённую жажду открытий и приключений. А тут Гошка припёрся, рублём перед носом машет:
- Антоха, ты говорил, что поп сокровища под землю спрятал. Поехали в Петровку, клад искать?
В одну сторону рубля, пожалуй, хватит. А обратно?
Мама как раз сдобы напекла. Я пустился на хитрость:
- Вкусная! Вот бы бабе с дедом отвезти.
Мама встрепенулась:
- Как? Кто поедет? На чём?
- Я. В выходные. На автобусе.
Мама посмотрела на меня с сомнением:
- Может, Люсю послать?
Сестра переживала непоступление в институт – её сейчас лучше не трогать.
- А, ладно! – достала рубль.
И вот мы с Гашиком в автобусе. За окном желтеют под солнцем убранные поля. Леса серебрятся нахлынувшей паутиной. Никогда не видели? Это удивительное зрелище! Её и летом столько не бывает. А осенью, в тёплые деньки, пауки, будто сговорившись, садятся за свои станки и ткут, ткут, ткут - пускают по ветру плоды своего труда. Всю землю покрывает тонкая, невесомая, блестящая на солнце нить.
Я Гошке:
- Пушкина помнишь: «будь одна из вас ткачиха, а другая повариха….» После разоблачения коварства превратилась ткачиха в паучиху….
Другу моему не до пустословия, сидит, хмурится, кривится: шибко клад понадобился – видать, припёрло.
Баба с дедом нам обрадовались. Егор Иванович за топор и в стайку. Лишил жизни петуха, а Дарья Логовна - перьев. И вот он уже в кастрюле кипящую ванну принимает. Перекусив, в ожидании более плотного угощения, вышли погулять.
- Пойдём к церкви, - приятель тянет.
- Так мы уже были там.
Проходили мимо, добираясь с автобусной остановки.
Гошке неймётся. Гошка носом чует закопанное богатство. Встал на полпути от церкви до поповского дома, потопал ногой, прислушался.
- Смотри, - говорю, - следы трактора, а вот машины. Если они не провалились, чего ты-то добиваешься?
Гошка, наверное, знал, чего добивался – решительно зашагал к поповскому дому. Это длинное строение имело два входа с торцов. На одной двери висел амбарный замок. А другая вдруг открылась, и женщина выплеснула помои из ведра под наши ноги.
- С церкви начнём, - шепнул мне приятель за столом у деда.
Мы легли в сенях и улизнули, лишь только шорохи затихли в доме. Деревня ещё не спала, деревня клокотала – где-то трактор чихал, девчата пели под гитару, ну и собаки, конечно, хором репетировали свой нескончаемый репертуар.
В церковь мы проникли в известное уже окно. У Гошки был фонарь. Осмотрелись. Жутко, скажу я, в старой церкви ночью. Сразу вспомнился «Вий». Хороша там панночка была, но если бы сейчас выскочила на летающем гробе – мама дорогая! … лучше не думать. Внизу в центре на полу бугрится куча, загаженная галками и голубями. А запах прелого зерна подсказал её содержание. Наверное, лежит ещё с той поры, когда мой брат Сашка-мамлюк сюда за красавицами лазил. Ну и сераль!
Гошку тоже пробрало - голос задрожал, заскрипел:
- Внизу не должно быть. Пойдём колокольню обшарим.
И там поиски ничего не дали – никого намёка на подземный ход.
Мы вернулись на клирос. Гошка расчистил себе место от хлама, присел, выключил фонарь.
- Будем ждать.
- Чего?
- Полночи.
- Зачем?
- Черти придут в карты играть на сокровища. Пуганём – наши будут.
Шутит? Чертей пугать! Как бы они нас сами того…. Хотя нет, наверное, никаких чертей – страшилки всё товарища Гоголя.
Сидим, молчим, ждём.
Не знаю, полночь уже или нет. Вдруг шорох, хлопот крыльев и леденящий кровь крысиный визг. Мне не до чертей сразу стало. То ли они есть, то ли их нет, а эти твари – вот они, рядом, лазят по стенам, хватают голубей, жрут да ещё дерутся.
- Дай сюда! – выхватил у Гошки фонарик, посветил сначала под ноги, потом вниз. Мама дорогая! Сколько их там, на куче гниющего зерна копошится – полчища. А ну, как до клироса доберутся? Сожрут, точно сожрут кладоискателей несчастных.
- Надо убираться, - говорю.
- А как же клад?
- Да чёрт с ним?
- Ну, и иди, а я останусь - фонарик мне оставь.
Жадное ты Сердце, а не Твёрдое – готов из-за мистического клада жизнью рисковать.
- Айда повыше заберёмся, - говорю.
- Куда?
- На крышу.
- Как?
- Прыгнем с колокольни.
По клиросу перешли на колокольню. Поднялись на виток. Окно пустое. Внизу начало церковного свода – метра три до него, если не больше.
- Ну, прыгаем?
- Первый давай.
- Свети.
Пролез в окно, опустил тело, держась за кирпичи, а потом и их отпустил. Грохнулся на ноги, но больше языку досталось – подбородком в колени ткнулся и прикусил.
Он кинул, я не поймал. Китайский фонарик прокатился по сфере свода и внизу пропал. Чёрт!
Гошка повис в окне колокольни и всё никак не мог решиться на прыжок.
- Ну, что ты?
- Блин, высоко.
- Не думай ни о чём. Прыгай!
- Нет, наверное, назад полезу.
- Там крысы.
- Я вылезу из церкви, найду фонарик и тебя спасу.
- А как же клад?
- Да чёрт с ним!
Ну, приехали! Раньше надо было являть благие мысли.
Но Гошка назад в окно уже не смог втянуться – висел, висел, потом, как закричит, и ухнул вниз.
- Ни чё не поломал?
- Да вроде нет.
Мы посидели, осмотрелись. Деревня уж объята сном, а мы, как гаврики, на крыше….
- Как слазить будем?
- Утра дождёмся – там решим.
Сидим, прижавшись, дрожим. Небо звёздное, огромное, яркое, вот оно – руку протяни. Метеориты падают, в нас целят, да не попадают. Им осенью – самый сезон. Хорошо, что бабье лето – тепло, а то бы начисто замёрзли.
Друг мой пригрелся и незаметно прикемарил. Во сне чуть сам вниз не сорвался и меня едва не сбросил. Приснилось, должно быть, что-то – может крысы догоняли, может черти - он ногой брыкнул, а там пустота. Вскрикнул, просыпаясь. В меня как вцепиться, да как рванёт - чуть не улетели вместе с верхотуры.
- Блин! Гошка, ты либо не спи, либо от меня отсядь.
А уже светало. Потом лучик первый брызнул. Бог мой! На кирпичах, опоясавших церковный купол, вдруг засверкали, заискрились, загорели золотом картинки - Божественная тема! – Иисус идёт, за ним архангелы. Кирпичи старые, временем выщербленные, а краски на них будто вчера положены. Вот он клад! Вот оно богатство! Выломать, любителям продать…. За границу, например. Деньжищ отвалят – не снести.
Зачарованные, пошли любоваться фресками в обход купола. Чувствую, рискованное занятие – меня качает, мутит, слабость в ногах от бессонной ночи. А пропасть совсем рядом - шевельнётся какой кирпич не стойкий, и поминай, как звали Агаркова Толяна. Встретились с Гошкой – пошли обозревать в разные стороны – с ним то же самое творится.
- Надо поспать.
- Согласен.
Поднялись на самый купол (не думайте, что он крутой – весьма пологий), легли на солнцепеке (ну, допустим), пригрелись и заснули.
Просыпаемся - утро в разгаре. Под церковью, чтоб видно было нас, стоит милицейский бобик. От соседнего дома тащат мужики длинную лестницу – как раз до основания купола.
Милицейский лейтенант:
- Спускайтесь, а то залезу и наручники надену. Тогда спущу вас на верёвке.
- Сдаёмся, - кричит мильтону Гошка и мне. – Спускаемся. Если фрески увидят, шиш нам, а не клад.
В этот момент стукнулась лестница о край свода. Гошка первый и полез сдаваться. Посадили нас в УАЗик сзади и на ключ закрыли. Сами радостно докладывают:
- Двоих взяли.
По дороге мы узнали, они с рейдом в Петровке оказались – шпана местная так распоясалась, что на танцы драться с ружьями приходит.
- Где живёте? Как фамилии?
Мы не соврали.
- Здесь зачем?
- На спор с друзьями.
Не хотелось деда с бабкой выдавать. Нет, не правильно сказал. Не хотелось стариков к конфликту подключать. Уж лучше в Увелку за решёткой – зато бесплатно.
И приехали. И сидели в запёртой комнате, пока наши мамы за нами не пришли.
Отпустили нас, пообещав за следующий подобный трюк поставить на учёт в детской комнате милиции. На учёт нам не хотелось – уж больно близко оттуда колония маячит. Пообещали более не хулиганить.
Ну, вот, наверное, и все приключения того лета. Удалось, прямо скажем.
А сокровища, нами найденные, на прежнем месте – дожидаются своего часа. Если интересны кому религиозные (исторические?) фрески – с Гошкой посоветуюсь – и, может, продадим. Или подарим – как будете просить.
В том краю, где я родился, пальмы не растут. Но когда наступает лето, и распускают свои цветущие гроздья сирень и черёмуха, а над улицами плывёт хмельной, с ума сводящий запах, от которого даже убогие старушки начинают лукаво улыбаться, мы, пацаны, не завидуем собирателям кокосов. Нам хватает леса, полей и болота, что раскинулось от самой околицы до вдали темнеющего бора.
Оно полно чудес, наше Займище. По необъятным зелёным просторам вольно носится ветер. Он гоняет рыжие гривы камышей. Над ними парят коршуны, оглядывая зоркими глазами бескрайние пространства, тонущие в солнечной дымке. Золотятся под лучами тяжёлые стрелы рогоз, глубинные топи скрывают их вкусные побеги. Караси играют средь царственных кувшинок, пугая утиные выводки. Жарко пылает в синем бездонном небе солнце, зажигая слепящими бликами блюдца плёсов. А по ночам низко висят над водой колючие алмазы звёзд, и плавный водят хоровод русалки, ступая босыми ногами по блестящим листьям кувшинок. Водяные сварливо бормочут, пересчитывая медяки, что собрали на дне или в карманах утопленников. И заросли камышей чудно отражаются в посеребряных луной водных зеркалах.
С самого раннего детства я полюбил тепло и ласку уральского солнца, колдовскую игру красок в воде, азарт открытий, которые поджидали меня в непролазных зарослях камышей, за каждым поворотом чистой воды. Там, где я родился, прошли самые счастливые детские годы.
Ранним утром, щурясь от яркого света, любил я бегать по тропинке у воды. Роса холодила босые ноги. Из-под берега, заросшего осокой, взлетали утки. Замкнув круг, они садились где-то на плёсах за стеной камыша. А до него от берега ровная и блестящая гладь воды взламывалась гагарьими дорожками и гнала к моим ногам пологие волны. Такие же волны разбегались кругами, если я бросал в воду камень.
Далёкий берег, заросший кустами тальника и кудрявым березняком, оставался в тени, откуда плыли клочья белого тумана, огнём вспыхивали на солнце и медленно таяли. Ещё дальше вольно, не теснясь, стояли могучие сосны. Вокруг них на земле лежали ершистые шишки. Босиком ходить под соснами не каждый решался - беличья радость больно колола ступни. Вечерами, когда солнце садилось, и в воздухе начинали звенеть комары, мы с пацанами жгли костры на берегу Займища, а я любил кидать сосновые плоды в огонь. Они ярко с треском вспыхивали, чешуйки сначала чернели, круто заворачивались, потом раскалялись, и шишка становилась похожей на сказочный огненный цветок. А потом мы выкатывали из огня печёную картошку, обугленную и такую ароматную, какой никогда не бывает дома. Ели и смеялись - нам было весело обжигаться и смешно от того, что рты и пальцы у всех чёрные.
Если бы взор мой в сполохах огня мог прозреть тайну будущего и предвидеть все трагические переживания, которые оно мне готовило, то, быть может, держался я подальше от Займища. Но возможно также, что счастливый исход, который должен был увенчать болотные приключения, не смотря, ни на что, повлёк бы меня вперёд. Ибо любовь к сильным ощущениям была мне не чужда. Но не приходилось выбирать между двумя этими альтернативами, так как будущее не открывал мне огонь костра. Только много позднее, когда прошло уже немало лет, и я, сидя перед весело потрескивающим домашним очагом, восстанавливал в своём воображении всю захватывающую картину своих приключений – вот тогда понял, что ни за какую другую жизнь не расстался бы до конца с этими неизгладимыми, дорогими для меня воспоминаниями.
2
Помню, как сидя на носу лодки из сосновых досок, которой правил отец, я жадно впитывал в себя дикую красоту болота, с его, почти тропической растительностью и блестящей, как зеркало, гладью плёсов, по которым мы скользили, подобно теням, под приглушённый плеск шеста. Моё сердце трепетало от радостного волнения, а восторженные глаза, готовые к ежеминутной встрече с небывалыми чудесами, ловили всякое движение. Вон лысухи с плеском побежали в камыши. Почти на каждом повороте прохода утки парами и в одиночку взлетали с воды, громко хлопая крыльями. Один раз я подскочил, увидав рыжую кочку, вдруг нырнувшую от протянутой моей руки.
- Ондатра, - подсказал отец за моей спиной.
Плавное движение воды за бортом производило впечатление, которое легко могло ввести в обман неопытного человека. В ленном спокойствии чудилось что-то очень грозное, наводящее на размышления. Легко можно было допустить, что на некоторой глубине сплелись чьи-то цепкие щупальца и терпеливо выжидали, пока найдётся такой безумный смельчак, который бросится в пучину, и которого они мигом потянут вниз, на самое дно. С большим волнением вглядываясь в толщу воды, чувствовал, что эта спокойная стихия таит в себе гораздо больше опасностей, чем двадцать самых бурных горных потоков, на которых, кстати, до сих пор ни разу не был. В тот миг мною владело чувство - точно не через борт лодки, а с края бездонной пропасти заглядывал я в неё.
В воде скользили облака и исчезали. Но прежде, чем окончательно исчезнуть, превращались в мечты, сулили дальние дороги, океанские волны, крики розовых птиц над серебряным озером, топот антилопьих стад, спешащих к водопою, и пристальный взгляд затаившегося в траве хищного зверя.
У камышовой кромки плёса хрипло квакнула старая лягушка. Ей откликнулись также утробно и тяжело ещё две-три с разных сторон. В их мутных стонах слышались призыв и вопрос. Сейчас же им ответили десятки квакуш, среди них были уже и молодые звонкие голоса. И затем округа разом охнула, завыла, застонала, зазвенела, захрипела и захрякала. Жирный, азартный лягушачий хор покрыл голоса птиц и шелест камышей… Лягушачий плёс.
Лодка медленно плыла, оставляя след. Вода от неё шевелилась, расходилась далеко мелкой волной. Точно прилипнув к воде, гладко лежали на ней зелёные листья кувшинок. Отец иногда брал шест и загребал им, как веслом, потом снова клал его в лодку и выбирал сети. А я, свесившись через борт, стремился взором в волшебный полумрак подводных зарослей. Причудливо фантастические, они были неподвижны, словно облака зелёного клубящегося дыма застыли в глубине.
Вода живёт напряжённой жизнью. Снуют водомерки, ошалело скачут водяные жучки. Между стеблями растений бесшумно, как во сне, скользят рыбы. Вот, блеснув золотой чешуёй, в закатных лучах солнца, проплыл косяк жёлтых карасей. Бегая вороватыми глазами и пружинно взмахивая хвостом, мелькнул головастик. Мечутся мальки.
С резким присвистом крыльев над плёсом летит стремительная чайка. Она едва не касается белой грудью воды, чётко отражается в ней, и чудится, будто летят две птицы. Схватив неосторожную рыбёшку, одна чайка резко взмывает вверх, а вторая, кажется, падает на дно.
Вдыхая от мокрых сетей острый запах рыбы и тины, мы плывём вдоль камышей. На коричневые бархатные махры его ложилась вечерняя роса, и они от этого потемнели. Стало прохладней.
- Какой воздух, а, - восхитился отец и спросил. – Сравнишь его с городским?
И сам ответил:
- В городе пыль и духота…
Отец, довольный уловом, разговорился.
- Пап, а на охоту меня возьмёшь? – подсуетился я.
- А как же! Осенью на уток, зимой на волков.
- На волков? – удивился я и не поверил. – На волков разве с ружьём ходят? На них винтовку надо или автомат.
- А голыми руками ещё не пробовал?
- Ты что ль ловил?
- Видел как. Маленький я был, а как сейчас помню. Повадился к нам на хутор волк ходить. Нынче у одних зарежет овцу, через пару дней у других. Прямо как на мирских харчах держать его подрядились. И видели мужики - здоровый такой, матёрый. Да-а, ходит и ходит, как зять к богатой тёще на блины. Пробовали подкараулить – чёрта с два!
- Вы бы собаками, - подсказал я.
- Прыткий какой! Собаки брешут, когда не надо, а когда нужно – их нет. Да и не боялся он собак, а ежели какая дура попадётся – только и житья ей. Да-а. Стали мужики почаще выбегать на улицу, поглядывать за ним. А он как - заберётся на крышу саманной стайки, пророет дыру и оттуда, сверху шасть, прямо на овцу. Та - «мя-мя!», и дух из неё вон. Рванёт ей глотку, выпьет тёплую кровь, и был таков.
- Страшно, ей-бо, - пожаловался я.
Плыли обратно узким проходом, густой и тёмный камыш подступал вплотную.
- Дальше страшней пойдёт, - отец не спеша подгонял лодку шестом, и так же нетороплив был его рассказ. - Как-то одна ночь морозна была - ажна стены трещали. Пошли мы с братом Фёдором – а он мне по возрасту в отцы годился – поглядеть, не объягнилась ли какая овца. Так, мол, и застынет ягнёнок. На овец взглянули – нет, всё чин-чинарём. И только собрались уходить, вдруг окно – на зады оно из хлева выходило, навоз в него выбрасывали – застило. Застило и опять посветлело. Да так раза три подряд. Что за чёрт? Фёдор тихонько меня за рукав – сам, чую я, дрожит – отвёл в угол и шепчет: «Волк». Тут и у меня затряслись поджилки. Ежели не брат, так заорал бы. Да-а. Притаился, стою в углу, дрожу. Вдруг опять застило окно, и так здорово, что даже овцы шарахнулись, чуть меня с ног не сшибли. Глянул – волосы на голове зашевелились. Вытащил волк кусок моха, что щель у окна закрывал, сунул туда хвост и хлещет по стеклу, и вот хлещет. Подловчился тут Фёдор, тихонько вдоль стенки пробрался и хвать волка обеими руками за хвост. Схватил да как закричит: «Егорка, мужиков зови!». Прибежали мужики. Фёдор навстречу идёт - в руках волчья шуба. А от окошка по огороду следы. «Голышом-то по морозу далеко не уйдёт», - судачат мужики и вдогон. И что же? У самого забора лежит он врастяжку, в чём мать родила. Стало быть, без шкуры околел на морозе.
- Овец пугал. Метнуться они в дверку, сшибут и в поднавес. А там он – цап-царап…
- Какой хитрый!
- Хитрый, верно. Только на беду его Фёдор случился.
- А разве ж можно из шкуры выпрыгнуть? – допытывался я.
- Со страху, брат, всё можно.… Один, слышь, мужик с лодки упал, а пиявок страсть как боялся. Дак из воды выскочил, и как посуху.… Жарил, только пятки сверкали, до самого берега, и про лодку забыл….
Я верил и не верил, любуясь, смотрел на воду, как тиха она при закате солнца, как на изумрудной глади её играют золотистые отблески. В небе, между тем, шло тяжёлое, драматическое противостояние - натруженное солнце стремилось скрыться за горизонт, а тяжёлые, плотные, с фиолетовым отливом тучи, словно бы блокировали его у кромки земли, не пускали.
Начал я с того, что стоял июнь, неповторимая для мальчишек пора. Конечно, все месяцы хороши, но бывают лучше, бывают и похуже. Возьмём, сентябрь – плохой месяц: начало учебного года. А теперь, август – хороший месяц: до школы ещё есть время. Июль, нет сомнения, - просто отличный месяц: школа где-то за горизонтом. Июнь, тут уж всякому ясно, июнь – лучше всех: двери школы наглухо захлопнуты, и до сентября не меньше миллиона счастливейших минут. В июне-то и случились все мои приключения. Но не буду забегать вперёд.
Лишь только лодка коснулась носом берега, бумажным змеем, подхваченным вихрем ветра, я сорвался прочь. Провожая взглядом мою спину, отец, должно быть, давил в себе желание сорваться с места и бежать рядом со мной вперегонки. Он был романтиком - я знал. Без моих рассказов он ведал, что делает с пацанвой ветер, куда увлекает её – во все потайные места, которые для него-то совсем и не были потайными. Где-то в душе его скорбно колыхнулась какая-то тень, заглушая боль от печали. Печали, которая заставляла его быть взрослым – не спеша примкнуть лодку, собрать в мешок сети и важно шествовать домой.
Отец скучал без меня, я знал. Он говорил - бывает, глядишь на проходящих мимо мальчуганов, и на глаза навёртываются слёзы. Они чувствуют себя хорошо, выглядят хорошо, ведут себя, как хотят. Они могут писать с моста на проходящие вагоны или стибрить шоколадку с витрины магазина. Им всё прощается, потому что они – пацаны. Они растут, как буйная трава в придорожной канаве, и не знают того, что будет завтра. А он знает, потому что взрослый и умеет думать.
Вон бежит его сын. На ходу бросает камень в заброшенный сарай, разбивает окно. Господи, как тут не вспомнить, что жизнь вертится по замкнутому кругу и топчется на месте лишь потому, что мудрости не хватает времени, а юности ума. Об этом думал мой отец, возвращаясь с рыбалки. Но вслух не сказал ничего - некому было, да и незачем. Он шёл с мешком за спиной, прислушиваясь к себе – не колыхнётся ли снова в душе скорбная тень, шурша сложенным в кучу хворостом, который потух, так и не разгоревшись.
3
Я убежал на закате, а вернулся домой заполночь. Темнота благоухала ароматом цветущих садов. Пахло так, словно за околицей раскинула свои тропические берега Великая Амазонка. Почему это, спрашивал я себя, перелезая забор, никто не догадывается, что дикие, неизведанные джунгли рядом – только чуть добавь фантазии.
Царило поистине какое-то промежуточное время между сном и явью, и мысли мои уподоблялись то косматой дворняге, оставшейся за забором, то шаловливой кошке, сладко дремлющей – я знаю – на моей подушке. Время ложиться спать, а я ещё медлил, тихонько брёл меж грядок от дневных приключений к ночным грёзам. Хотелось ещё многое рассказать, но некому.
На лестнице, ведущей под крышу сарая, служившую мне спальней, кабинетом и хранилищем всех моих сокровищ, сидел, покуривая, отец. Можно было подумать, что он дожидается меня, убежавшего от всех домашних забот. Ведь я не помог ему выбрать рыбу из сетей, матери – пригнать корову, которая после табуна и вечерней дойки ещё пасётся по-над берегом, сестре – полить грядки. Можно было подумать, что меня ждёт взбучка, и чем позже я явлюсь, тем яростнее она будет. Но это было не так. Я знал, всегда перед ненастьем у отца ныли фронтовые раны. От этого он мучился бессонницей, бродил вокруг дома и беспрестанно курил.
Некоторое время мы созерцали друг друга молча. Мужчина и мужающий мальчик. Мы были дружны, когда расставались, только что не пели вместе. Не зная его нынешнего настроения, я спросил осторожно:
- Пап, а я хороший человек?
- Пожалуй, да, конечно же, хороший.
- Это… это поможет мне, когда я попаду в какой-нибудь переплёт?
- Поможет.
- Этого мало, пап.
- Мало, чтобы ты был спокоен за своё тело. Зато важно для твоего душевного покоя.
- Но иногда, пап, разве тебе не бывает так страшно, что и…
- … и душе нет покоя? – отец кивнул, и на лице его расплылась улыбка.
- Пап, - чуть слышно произнёс я, - а ты хороший человек?
- По отношению к вам с сестрой и вашей матери стараюсь быть хорошим. Но нет человека, который был бы героем в собственных глазах. Я знаю себя ни один десяток лет, сынок. Знаю о себе всё, что только стоит знать…
- И что в итоге?
- Сумма? С учётом всего, а ведь я стараюсь не высовываться и помалкивать, пожалуй, всё в порядке.
- Тогда почему же, папа, - спросил я, - ты несчастлив?
- Лесенка у сарая в… так, поглядим… в половине второго ночи… не самое подходящее место для философских бесед.
- Мне просто хотелось знать…
Долго царила тишина. Отец вздохнул. Взяв за руку, он потянул меня к себе, усадил на колено, обнял за плечи.
- Ладно. Твои мать с сестрой спят. Они не знают, что мы с тобой здесь разболтались. Можно продолжать. Так вот, давно ли ты решил, что быть хорошим человеком – значит быть счастливым?
- Всегда так думал.
- Теперь научись думать иначе. Иной раз человек, который кажется тебе самым счастливым во всём мире, который шире всех улыбается, и несёт на себе самое тяжкое бремя греха. Он всласть поразвлекался и вдоволь погрешил. А люди очень любят грешить. Толя, уж поверь мне – если бы ты знал, как они обожают грех во всех его видах, размерах, цветах и запахах. Бывает, человек предпочитает насыщаться не за столом, а из корыта. С другой стороны, несчастный, бледный, замкнутый, который кажется тебе воплощением греха и порока, вот он-то нередко и есть хороший человек. Хороший, сын, потому что быть хорошим – тяжелейшее занятие. Быть хозяином кабанчика куда труднее, чем кабанчиком.… А как прекрасно, если бы ты мог просто быть хорошим, поступать достойно, не думая об этом постоянно. Но ведь трудно – правда же? – знать, лёжа ночью в постели, что в столе остался последний кусок торта, не твой кусок, а ты не можешь глаз сомкнуть, так тебе хочется его съесть, верно? Или в жаркий весенний полдень ты в школе прикован к парте, а там, вдали, струится через камни прохладный чистый поток. Мальчишки за километр слышат голос прозрачного ручья. И так минута за минутой, час за часом, всю жизнь без остановки, без конца, сию минуту и в следующую секунду, и в следующую за ней. Часы, знай себе, тикают, предлагают тебе выбор – быть хорошим, быть плохим: тик-так, тик-так. Спеши окунуться или сиди и потей, спеши к столу или лежи голодным. Теперь сложи все реки, в которых ты не плавал, все торты, которые ты не отведал, с твоими годами, и накопится уйма такого, что тобою упущено. Однако, ты утешаешь себя, говоря - чем чаще ты мог искупаться, тем чаще рисковал утонуть, и столько раз мог подавиться чужим тортом. С другой стороны, сдаётся мне, из-за простой дремучей трусости ты можешь слишком многое упустить, страхуясь, выжидая. Взять меня – женился я очень поздно. Сначала война задержала, потом госпиталя. А потом, с возрастом, пришли сомнения. Очень уж я боролся сам с собой, считал, что мне не следует жениться, пока я напрочь не избавлюсь от всех изъянов. Слишком поздно до меня дошло, что совершенство невозможно. Ты должен вместе со всеми пробовать и ошибаться, падать и подниматься. И вот однажды я оторвался от этой нескончаемой борьбы и увидел твою мать. Мне тогда стало ясно - возьми мужчину наполовину дурного и такую же женщину, сложи их хорошие половинки и будет на двоих один вполне приличный человек. Так я смотрю и на тебя, сын. Хотя ты всегда носишься где-то, отлыниваешь от порученной работы при всяком удобном случае, я точно знаю, что ты мудрее, лучше, а значит, счастливее, чем мне суждено быть когда-либо. Потому что в тебе мало сомнений.
Отец отпустил меня с колена, достал папиросу, прикурил.
- Нет, - сказал я.
- Да, - возразил отец. – Я был бы глупцом, если б не видел твоей мудрости. Она заложена в тебя природой и даётся без всяких усилий.
- Это значит, - я ковырнул землю кедом. – Жить не думая – это счастье?
- Правильнее - жить без сомнений, в согласии с самим собой.
- Чудно, - хмыкнул я после долгой паузы. – Сегодня ночью ты сказал мне больше, чем за всю предыдущую жизнь. Мне хочется, чтоб ты был счастлив, пап.
Я проклинал слёзы, выступившие на моих глазах.
- Со мной будет всё в порядке, сын.
- Я готов сказать и сделать всё, чтобы ты был счастлив.
- Толя, Толя, - отец затянулся папиросой и смотрел, как тает в воздухе её дым. – Скажи мне, что я буду жить в твоей памяти после своей смерти и до твоей - это меня вполне устроит.
Его голос, подумал я, он такого же цвета, как его волосы.
- Пап, послушай! Ты будешь жить вечно. Я обещаю тебе, что буду хорошо учиться, поступлю в институт и напишу о тебе книгу. О тебе узнают и будут знать люди спустя много-много лет - то, что ты пережил, очень интересно и поучительно.
- Что ещё?
- Я люблю тебя.
Он обнял меня и похлопал ладонью по плечу:
- После таких слов, никаких книг не надо.
Час был поздний, ночь на исходе, сказано достаточно, мы чувствовали, что теперь уж точно надо идти спать.
4
На рассвете по каменным небесам прокатилась, рассыпая снопы искр, колесница Громовержца. После грозы дождь ещё долго мягко падал на рубероидную крышу, журчал в водосточной трубе, говорил капелью на диковинных языках под окном чердака, за которым я смотрел розовые сновидения, выбираясь из одного, примеряя другое, и убеждаясь, что все они скроены из одной и той же ветхой ткани.
Случаются поздним утром такие часы, когда воздух делается как-то чище и светлее, небо ярче, и солнце светит по-праздничному. Ночные тучи уползают, как серые старые змеи, куда-то далеко, и на душе весело, радостно. Тогда птичий гомон звучит звонче и гармоничнее, и золотые пылинки в дружески тёплом луче солнца, протянулись от дыры в крыше до глиняного пола чердака. В этот час я проснулся на своём ложе из резиновой лодки, устеленной старыми тулупами и таким же одеялом. Лодка эта была когда-то камерой колеса огромной машины, наверное, БЕЛАЗа, но умелые руки отца стянули её ремнями в овал и в центр поместили доску, как днище. Её легко можно было, спустив воздух, уложить в мешок и возить на мотоцикле даже без тележки.
Чёрная крыша быстро нагревалась под солнцем, и подступал час, когда духота на чердаке становилась невыносимой. Пора было спускаться на грешную землю. Но я медлил, размышляя. Родители, конечно, на работе, но вот сестра…
Она была на четыре года старше меня и в той поре девичьего цветения, когда настроение меняется мигом на противоположное буквально из-за всякой ерунды. Однажды я стибрил её личный дневник и прочитал. Запомнились две фразы: «Не видела Его уже четыре дня – хочется плакать и кусаться…. Тотошку точно придушу…».
Тотошкой был я, а она, конечно, Элли из любимой сказки. С тех пор стал сестры побаиваться, и не чесал язык, прежде не изучив пути отхода. Можно было и сейчас улизнуть тайком на улицу, но голод давал себя знать. Критически осмотрев руки и особенно ногти, после глубоко вздоха великомученика, отправился в дом.
5
Знаете ли вы, что такое солончак? Если не знаете, то загляните в энциклопедию - там всё мудро написано. А я знаю, что это пятно соли на земле, и ещё – что это след Великого Ледника, когда-то прошедшего нашими местами.
Земледельцы его не любят, а для нас он создал ещё одно чудо Займища. Береговая линия поделила его пополам, и то, что досталось суше, было настоящим пляжем. Пусть не Гавайским, но очень даже пригодным для игр и для отдыха – чистый белый глубоко прокалённый песок без единой травинки. Таким же было и дно – плотным, песчаным. Вода – чистая, без тины и водорослей, даже пиявки здесь не водились, даже телята обходили это место. А на губах после купания чувствовался привкус соли.
Лучшего места для сборища и впрямь было не сыскать. В любой час дня здесь людно. Отсюда начинались все наши походы. Здесь поджидали меня друзья, потому что я – заводила. И сегодня здесь - хромоногий Гошка Балуев, добродушный толстяк Вова Нуждин и крючконосый, похожий на индейского вождя, Паша Сребродольский. Кроме них ещё мелюзга, которая копошилась в сторонке и заходила в воду, когда старшие загорали на берегу.
Тёплое солнце грело моё тело, а над головой плыли большие серо-белые облака, и по цвету их можно было судить, что близился полдень. Ленивыми порывами задувал ветер, должно быть, южный, так как в нём был привкус жилья, а также медовый аромат садов, к которому неведомо откуда примешивался запах чеснока. Было чувство, будто я вернулся домой после дальней дороги. Так устал после купания, что хотелось только одного – не двигаясь, лежать на спине и смотреть на медленно бегущие облака в голубой небесной вышине.
Показалось, кто-то окликнул меня по имени. Сделав усилие, поднял голову и огляделся. Вовка Нуждин, ясноглазый, с длинными ресницами, с румянцем, полыхавшим на круглых щеках, запрокинув голову, смотрел в небо. Потом перевёл взгляд на воду, берега. И при этом медленно, как шаман заклятия, произнёс:
- Солнце… небо… берег… вода…
- Ты часом не бредишь? - спросил Пашка. – Может, перегрелся?
- Нет, с чего ты взял? Посмотри, какая красота! Как говорится, кто вчера умер – сегодня жалеет. Нет, определённо сегодня самый шикарный день всех времён и народов. Должен же такой когда-нибудь случиться. Почему не сегодня?
И Пашка согласился:
- Хорошо-то как, Господи! Истинно – рай земной.
- А мне не нравится, - заявил Гошка, откусив заусенец с ногтя. – Жизнь идёт слишком гладко, никаких приключений. Она становится интересней, когда случаются всякие неожиданности.
- Боюсь, и ты прав, - согласился Сребродоля. – Всё дело в том, что мы родились не вовремя и мучаемся в этом наидурацком из миров. Лично я душой принадлежу эпохе мечей и колдовства, а не нынешней, ракетно-космической. Мой век – век топора, век копья, век волхвов, век рыцарских поединков. Сумерки времён. Уверен, что в том мире я чувствовал бы себя как дома.
В корзине товаров: 0, на сумму 0
Регистрация
04.10.2020 10:19
_
Bookodor.ru